Вообще любопытный тип, специально пустил его напоследок, расспросив предварительно других и внимательно изучив протоколы допросов. Еще тридцати нет, но так веет уверенностью в себе и привычкой приказывать. А глаза как у волка, все время настороженные и нехорошие. Знакомые признаки. Видел следователь таких неоднократно. Привыкших кровь проливать, не морщась и убежденных в своей правоте. Или в бандиты подастся, или будет тех самых бандитов ловить. А вот спокойно жить не станет, сопьется моментально.
— Детдомовский я, — сказал тот спокойным тоном. — И дата рождения, и имя с фамилией, и все остальное получил с потолка. Говорить еще не умел, и никаких документов не было. Время такое было… Мог бы и сдохнуть под забором, но нашлись добрые люди.
— Так может ты еще и самый настоящий еврей? — развеселился следователь. — Или вообще, белая кость, голубая кровь.
— Не, — равнодушно сказал Воронович. — Евреи обрезают на 8 день после рождения, а у меня все на месте, хоть на вид и больше года было. А аристократов под Минском в 1920 г. не водилось. Давно всех повывели. Да и тряпки, в которые я был одет, были какие-то не аристократичные. Мешковина и все. Когда подрос, поинтересовался. Интересно же. Так что я тутошний, но русский. Окончил фабрично-заводское училище, работал слесарем на чугунолитейном заводе. На службу в пограничные войска призван в 1939 году. На финскую попал, но уже под самый конец. Выборг брал. Потом направлен на учебу в Ленинградское училище пограничных войск НКВД им С. М. Кирова, место дислокации — г. Сортавала. Как раз в апреле выпустили досрочно после курсов, и прибыл на новую границу. 84 погранотряд.
Следователь мысленно вздохнул с сожалением. Страстного красочного рассказа не последовало, а жаль. Иногда такие сказочники попадались, куда там писателям!
— Звание?
— Да вроде капитана дали в 1945 г., когда в рейд по немецким тылам в Польшу пошли, — пожав плечами, ответил Воронович, — да приказа не видел. На награды та же история. Вроде есть, но ничего в руках не держал. В нашем районе самолеты из штаба партизанского движения не садились. Слишком далеко. Вот диверсанты с парашютами прыгали, и оружие в конце сорок четвертого начали сбрасывать. А до этого жили мы сами по себе без приказов. Только в самых общих чертах. "Надо помочь Красной Армии!".
— И какие награды имеешь?
— Два ордена Отечественной Войны, Красной Звезды и медаль "За отвагу".
— И вот так спокойно об этом говоришь?
— А я не за ордена воевал, — все так же равнодушно сказал Воронович. — За то чтобы на земле нашей зверей немецких не осталось. Жаль, не довелось до Германии дойти. Я бы их всех… за то, что творили…
— Мда, — глубокомысленно сказал следователь, глядя ему в лицо, — повезло немчуре. А может и тебе?
— Может и мне, тоже бы вот сидел и на стуле и отвечал на разные вопросы. Самосуд в регулярной армии не разрешен. То ли дело в партизанском краю. Сам себе и судья и прокурор. Только не я один так думал. Вон в бараке про Пруссию что говорят. Половина жителей уже сбежала, а вторую непременно выгонят. А уж американцы, что сделали с Берлином… Детей жалко, а остальных нет, — он посмотрел в упор на следователя, и тому невольно захотелось отодвинуться подальше. — Мужиков к стенке, баб раздать монголам, улучшать породу, чтоб чистых арийцев на свете не осталось, а детей в детдома. Я вот вырос и ущербным себя никогда не считал.
— А мы лучше вернемся к нашим делам.
— Так точно, — усмехаясь одним ртом, ответил Воронович и изобразил на стуле стойку смирно. Глаза у него при этом были совершенно холодные.
— Направили меня в маневренную группу. Так это называлось. Она действительно была, но я заступил на должность помощника оперуполномоченного НКВД. В задачу нашего отдела входила борьба с агентурой вероятного противника в приграничной зоне, вербовочная работа, борьба с нарушителями границы и другая контрразведывательная деятельность. Мы имели право беспрепятственно заходить на территорию любой воинской части, свободно передвигаться в приграничной полосе. Вот отдавать приказы начальнику погранзаставы уже выше моих полномочий. Требовалось передать начальнику штаба погранотряда или погранкомендатуры просьбу, и они уже давали точные указания, где и как оказать нам содействие в организации засады, помощь в переходе нашего агента и так далее. Контрабандистами мы не занимались. В отделе было человек двадцать. Все больше приехавшие из России опытные оперативные работники, которые учили таких как я, азам агентурной работы контрразведчика. Мы с утра до вечера бегали, только за весну 1941 году нашим отделом было задержано почти два десятка настоящих вооруженных немецких агентов, идущих через государственную границу, которых отправляли на следствие.