Нельзя сказать, чтобы юный Филипп Татен, которому было двенадцать лет, был испорченным по природе. Но не менее опасными были его мягкость, безразличие и предрасположенность к мечтательности. Самые суровые слова опадали лебяжьим пухом, так и не достигнув сердца ребенка. Поэтому учился он хуже всех в классе и чуть ли не каждый четверг ему приходилось отбывать наказание.
Виктор Татен приходил в отчаянье оттого, что сын совсем на него не походил. Он сожалел, что не породил самое себя. Жена пыталась его утешить, уговаривая, что Филипп изменится с возрастом, но Виктор Татен из-за всего этого плохо спал ночью.
В одно прекрасное утро он проснулся раньше, чем обычно, и удивился, что мадам Татен уже встала. Заподозрив неладное, он тоже встал, надел халат, комнатные туфли и обнаружил жену у постели Филиппа. Юный Филипп сказался больным и делал видимое усилие, чтобы стучать зубами. Мадам Татен, доверчивая, как все мамаши, гладила мальчишку по головке и нежно приговаривала:
– Солнышко. . . Скажи маме, что у тебя болит. . .
Увидев мужа, она выпрямилась и твердо сказала:
– Филипп не пойдет сегодня в школу.
Виктор Татен не мог стерпеть, чтобы у него похитили право такого важного решения. Он строго посмотрел на жену. Она поняла этот призыв к порядку и слегка втянула голову в плечи.
– Я хотела только сказать, – пролепетала она, – что в таком состоянии Филипп. . .
– Состояние? Какое состояние? – спросил Виктор, выпячивая подбородок, чтобы придать себе более решительный вид.
– Он болен.
– Я болен, – повторил Филипп.
– Болен? Прекрасно. А чем же ты болен, сын мой?
Филипп покраснел и быстро пробормотал:
– Мутит в желудке. А к тому же у меня кружится голова, меня морозит и. . .
– Небольшое несварение желудка, вот и все, ничего страшного, – заявил Виктор Татен.
А так как он имел привычку цитировать по каждому поводу подходящую притчу, то он продолжал менторским тоном:
– В твоем возрасте мне приходилось за шесть километров, под дождем и снегом ходить в школу. . .
– Да, но ты!.. – заметила мадам Татен голосом, в котором слышались и восхищение, и упрек.
– Тихо! – прервал ее Виктор Татен. – Мне кажется, я такой же, как и другие!
– О! Да. . . – вздохнула мадам Татен.
– Итак, – продолжал он, – я каждое утро ходил пешком за шесть километров в школу, в снег и ветер. Так вот! Ни за что на свете я не отказался бы от исполнения своего долга, такого же необходимого, как и тяжелого. Сколько раз, дрожа от холода, валясь с ног от усталости, полуослепший от бессонных ночей, проведенных над учебниками, я отталкивал родителей, умолявших меня остаться в кровати, и шел в школу. Да! Наше поколение умело работать, даже в ущерб своему здоровью, превозмогая свои детские беды. Да, прошло то время. Новое поколение, избалованное мамашами, потеряло решительность и достоинство.
Он кашлянул, помолчал, чтобы насладиться произведенным впечатлением, не прочитал одобрения в озабоченном взгляде жены и наконец сказал:
– Принесите нам термометр!
Термометр не нашли. Напрасно мадам Татен ворошила стопки белья в ящиках комода, переставляла бутылочки с лекарствами в аптечке, термометра она так и не нашла. Виктор Татен от нетерпения сосал ус.
– Подобная небрежность непростительна для хозяйки и матери семейства, – заявил он.
У мадам Татен задрожал подбородок, она глотнула слезы и простонала:
– Я ничего не понимаю!.. Очевидно, его разбила служанка. . . Но я потрогаю лоб Филиппа. . . Я никогда не ошибаюсь. . .
Она приложила руку ко лбу сына и покачала головой:
– У него 38,5.
Отец тоже коснулся лба сына и заявил:
– Нет, 37.
– О! Виктор! – простонала мадам Татен.
– 37! – Виктор Татен повысил голос.
Мадам Татен закусила губу и убрала со лба волосы . Побежденная, но не покорившаяся, она твердо заявила:
– Хорошо! Ребенок пойдет в школу, хотя по его бледности и плохому состоянию я вижу, что он болен. Он пойдет, потому что тебе этого хочется. Но если он сляжет, я снимаю с себя всякую ответственность.
– Женевьева, – возразил Виктор Татен, – ты ко мне несправедлива.
Филипп переводил взгляд с отца на мать, с большим интересом следя за словесным состязанием родителей. Вдруг, поперхнувшись слюной, он закашлялся.
– Вот видишь, он кашляет! – торжествующе вскричала мадам Татен.
– Ну и что?
– Значит, ему нехорошо.
– Нет, правда, мне нехорошо, – сказал Филипп, хлопая ресницами.
– А на улице холодно, – продолжала мадам Татен. – Но тебе, конечно, это безразлично.