Весь день Хуан Паскуаль провел в размышлениях, но все было тщетно — он ни на шаг не приблизился к разгадке. Ночь не принесла ничего нового. Под утро его вызвали во дворец.
— Так как же? — спросил дон Педро. — Ты уже знаешь, кто убийца?
— Нет еще, монсеньер, — отвечал Паскуаль, — но я отдал приказ предпринять самые усиленные поиски.
— У тебя остается два дня, — заметил король, уходя к себе.
Второй день, так же как и предыдущий, прошел в безуспешных попытках обнаружить что-нибудь. Опустилась ночь и наступил рассвет, не изменив ничего. На заре Хуан Паскуаль снова был призван в Алькасар.
— Что у тебя нового? — поинтересовался дон Педро.
— Ничего, монсеньер, — ответил Паскуаль, не столько беспокоясь за собственную судьбу, сколько стыдясь бесплодности своих усилий.
— Остался один день, — холодно заметил король, — но для такого умелого судьи, как ты, этого более чем достаточно, чтобы обнаружить виновного.
И он удалился в свои покои.
Снова Хуан Паскуаль принялся опрашивать всех, кого мог найти, но никакие показания ничего не дали. Все было известно по поводу жертвы, но ничто не могло навести primer asistente на след убийцы.
Наступил вечер; осталась последняя ночь. Хуан Паскуаль решил еще раз пойти на место преступления, рассчитывая, что именно там, в окрестностях этого дома, вдруг что-нибудь да прояснится. Убийство Антонио Мендеса уже забылось, и только камень, все еще красный, оставался единственным свидетельством происшедшего.
Хуан Паскуаль остановился перед этим следом преступления, последним и уже исчезающим, как будто всем уликам в этом деле суждено было пропасть. Полчаса он неподвижно простоял в задумчивости, и вдруг ему послышалось, что его окликнули. Он повернул голову и увидел в окне напротив дома Леоноры де Аро старую женщину, знаком показывающую, будто у нее есть кое-что ему сказать. В положении, в каком находился судья, нельзя было пренебрегать ничьим сообщением, и он подошел под окно. В ту же секунду к его ногам упал ключ, и окно захлопнулось. Он понял, что старуха не хочет быть замеченной, поднял ключ, подошел к двери и попробовал ее открыть. Дверь поддалась. Хуан Паскуаль вошел и с такой же осторожностью, какую проявляла женщина, запер дверь за собой.
Он очутился в темном проходе, ведущем к лестнице. Окно, которое открывала старуха, находилось на втором этаже; лестница, очевидно, вела в ее комнату. Ухватившись за канат, служивший перилами, Паскуаль начал подниматься по ступенькам. На втором этаже он увидел слабый свет, проникавший через приоткрытую дверь. Он толкнул дверь и при свете маленькой железной лампы узнал старую женщину, звавшую его. Она знаком попросила его закрыть дверь; Паскуаль послушно выполнил просьбу и подошел к ней.
— Это вы, тетушка, предложили мне пройти сюда?
— Да, — отвечала она, — поскольку я догадывалась, кого вы ищете.
— И вы могли бы навести меня на след?
— Возможно, если вы поклянетесь не замешивать меня в это дело.
— Клянусь! И сверх того обещаю вам щедрое вознаграждение.
— О, я делаю это не ради денег, хоть они и не лишние, ведь я небогата. Я решилась на это, видя в каком затруднении находится такой славный человек, как вы; мы все знаем, что, если завтра вы не найдете убийцу, вместо его головы падет ваша. А что будет с этим несчастным городом Севильей, если он лишится такого прекрасного судьи?!
— Так говорите же, тетушка! Во имя Неба, говорите!
— Надобно сказать, — продолжала старуха, — что дом напротив принадлежит графу Салюстию де Аро.
— Я знаю.
— В нем жила его сестра Леонора.
— И это мне известно.
— У нее был любовник; кавалер, закутанный в плащ, каждую ночь приходил и стучал в окно три раза.
— И что дальше?
— Дверь открывали, кавалер входил и уходил за час до рассвета.
— Дальше!
— Третьего дня утром брат, узнав, без сомнения, об этой любовной связи, приехал и увез сестру, оставив в доме старую дуэнью и запретив ей кому бы то ни было открывать дверь, так что, когда ночью явился кавалер, дверь оказалась закрытой.
— Продолжайте, я слушаю!
— Так вот, поскольку его это не устраивало, а старая дуэнья, верная полученному распоряжению, отказалась его впустить, он попытался взломать дверь.
— Так, так; это насилие, — пробормотал Хуан Паскуаль.
— В эту минуту появился бедняга Антонио и стал уговаривать его уйти, но тот слушать ничего не хотел, выхватил свою шпагу и убил несчастного.
— Клянусь жизнью! Вот бесценные сведения! — воскликнул Хуан Паскуаль. — Но кто же этот кавалер?
— Этот кавалер?..
— Да, тот, кто приходил каждую ночь.
— Тот, кто убил Антонио?..
— Ну, конечно, тот, кто убил Антонио!
— Это...
— Это?
— Это король, — промолвила старуха.
— Король? — воскликнул Хуан Паскуаль.
— Да, сам король.
— Вы видели его лицо?
— Нет.
— Вы слышали его голос?
— Нет.
— Как же тогда вы его узнали?
— Его кости хрустят при ходьбе.
— Верно! — вскричал судья. — Я тоже обращал внимание на эту его особенность! Женщина, вечером ты получишь обещанное вознаграждение!
— И вы не раскроете мое имя?
— Никогда!
— Да хранит вас Бог, добрый судья! Для меня это счастливый день, ведь я помогла сохранить жизнь вам, такому бесценному для всех нас человеку.
Хуан Паскуаль простился со старухой, вернулся к себе и тотчас же послал депешу в Алькасар.
Это был приказ королю Кастилии дону Педро предстать на следующий день перед судом primer asistente.
V
На рассвете следующего дня Хуан Паскуаль созвал суд veinticuatros, не объясняя участникам, зачем их собрали. Все они были в торжественных облачениях, соответствующих их должности, и primer asistente в полном молчании восседал с жезлом правосудия в руках во главе собрания, когда придверник объявил: «Король!» Все поднялись, удивленные.
— Садитесь, мессиры, — приказал Хуан Паскуаль.
Они повиновались, и вошел король.
— Итак, сеньор asistente, — сказал дон Педро, становясь посреди этого торжественного собрания, — что вам от меня угодно? Как видите, я подчинился вашему приказу, хотя он мог бы быть отдан в более любезной и вежливой форме.
— Государь! — ответил Паскуаль. — Сейчас речь идет не о любезности и вежливости, а о справедливости; в эту минуту я выступаю не в качестве приближенного короля, а как народный судья.
— Вот как? — переспросил дон Педро. — Мне кажется, достойный сеньор, что не народ, а король вложил в ваши руки эту белую палочку, которую вы держите словно скипетр.
— Именно потому, — спокойно и почтительно ответил Паскуаль, — что вложил эту палочку в мои руки король, я должен быть достойным оказанного мне доверия, а не бесчестить жезл правосудия угодливым предательством.
— Хватит нравоучений! — прервал его дон Педро. — Чего ты хочешь?
— Государь, — продолжал Хуан Паскуаль, — в ночь с пятницы на субботу произошло убийство. Ваше высочество отлично знает это, ибо вы сами меня о нем оповестили.
— Ну, и что дальше?
— Ваше высочество, вы дали мне три дня, чтобы обнаружить убийцу.
— Да.
— Так вот, — произнес Хуан Паскуаль, пристально вглядываясь в короля, — я его нашел.
— О! — воскликнул король.
— Да, и я приказал ему явиться на мой суд, потому что правосудие едино для сильных и слабых, для великих и малых. Король дон Педро Кастильский! Вы обвиняетесь в убийстве Антонио Мендеса, начальника ночной стражи квартала Хиральда. Ответьте перед судом!
— А кто осмеливается обвинять короля в убийстве?
— Свидетель, имя которого я поклялся не называть.
— А если король Кастилии будет отрицать свою виновность?
— Он будет подвергнут испытанию у гроба. Тело Антонио Мендеса выставлено в соседней церкви, оно хранится там именно с этой целью.
— В этом нет необходимости, — небрежно бросил дон Педро, — я убил этого человека.