Джованна попятилась на три шага и вскрикнула от испуга при виде этого странного зрелища. Бледная, дрожащая, доведенная в своем волнении до содроганий, она повернулась к брату и скорее жестом, чем словами, спросила, что означают эти две ужасные фигуры.
— Это судьи, сударыня, — сказал Владислав, нахмурив брови. — Садитесь справа от меня, принцесса! Что касается вас, господа, — обратился он к высшим сановникам, — то займите все места согласно предписанному вам рангу и внимательно следите за тем, что будет происходить. Пусть введут обвинителя!
Услышав приказ, четыре оруженосца внесли в комнату короля широкое кресло со стариком Ланча и, поставив его в левом углу помоста, молча удалились.
— Говори! — приказал король. — Говори без страха, не щадя никого!
Старик устремил грозный взгляд на Пандольфелло и медленно произнес слова, каждое из которых пронзало сердце Джованны как удар кинжала:
— Я обвиняю графа Пандольфо Алопо, великого камергера дворца, в том, что он нанес мне постыдное оскорбление, топча меня копытами своей лошади; я обвиняю его в том, что он убил ударом кинжала моего сына Лоренцо и сбросил его в море; я обвиняю его в том, что он пытал моего сына Пеппино, заставляя его возводить ложные обвинения на неугодных графу людей.
— Что вы можете ответить на это, Пандольфо? — спросил король, повернувшись к великому камергеру.
— Этот человек сумасшедший, — с презрительной усмешкой ответил тот.
— Вы отрицаете?
— Я поражен, государь, что меня считают способным на такие низости.
— Приведите свидетелей! — приказал Владислав бесстрастным голосом.
И тогда в стенах Кастелло Нуово разыгралась ужасная драма. Пеппино, которого солдаты скорее волочили, чем вели, появился в покоях и еле смог опуститься на колени. На бедном мальчике после перенесенных им накануне пыток остались страшные следы мучений, но его бледное, смиренное лицо хранило печать героического мужества и благородной твердости. Оказавшись в присутствии короля, он прежде всего кинул взгляд, исполненный бесконечной любви, сострадания и нежности, на отца, а потом попытался что-то сказать... Но внезапно язык его словно приклеился к нёбу, губы побелели, смертельная конвульсия сотрясла его члены. Прощальным жестом он протянул руку к отцу и упал замертво к ногам Владислава.
«Хорошо, — подумал Пандольфелло, — великий прото-нотарий меня не обманул».
— Мой сын! — воскликнул старик. — Мой бедный сын! Его отравили!
И Ланча упал на свое кресло и замер без движения.
— Что вы можете сказать, Пандольфо? — с прежней холодностью произнес король.
— Монсиньор, я невиновен; я не замешан в смерти этого мальчика. Он умер от испуга. Кроме того, он попытался убить меня на глазах всего города, а я его помиловал.
— Только королю принадлежит право миловать, мес-сир! — крикнул Владислав громовым голосом.
— Простите, государь! Волнение помутило мне разум, я хотел сказать, что ходатайствовал за него перед вашей августейшей сестрой, управляющей королевством в ваше отсутствие.
— Это правда, Джованна?
— О да, брат мой! Пандольфелло — достойный и верный подданный, и ничто не доказывает, что он совершил преступления, в которых его обвиняют эти простолюдины.
— Ничто не доказывает, действительно, — медленно повторил Владислав, — но, так как существуют серьезные подозрения в виновности Пандольфелло, его немедленно подвергнут дознанию с пыткой.
— Меня, государь! — воскликнул великий камергер с негодованием. — Я граф и барон, я занимаю первую должность при дворе и могу быть осужден только знатью — моею ровней.
— Ты лжешь! — воскликнул Владислав, приходя в ярость от неслыханной дерзости убийцы. — Ты лжешь перед своим государем и перед судьями. Ты жалкий ублюдок, слуга из конюшни, не побоявшийся злоупотребить оказанными тебе милостями и совершить самые подлые поступки, самые чудовищные преступления. Мы посмотрим, сохранишь ли ты сейчас свою уверенность. Введите помощников палача!
В комнату вошли два человека с обнаженными руками, со зловещими лицами; при них были все пыточные орудия.
Пандольфо слегка побледнел. Джованна умоляюще стиснула руки и воскликнула с невыразимым ужасом:
— Но это ужасно, монсиньор! Пощадите его! Имейте снисхождение к несчастной женщине! Я не могу вынести этого страшного зрелища.
— До сих пор вы были королем Неаполя, сестра, — сказал Владислав, подчеркнуто выделяя это убийственное слово, — а король должен уметь без пристрастий и слабости отправлять правосудие.
В мгновение ока в потолке был укреплен блок. Руки фаворита завели за спину и стянули их запястья тугими узлами; он вскрикнул от боли.
Его подняли на веревке на шесть футов от земли. Он мужественно перенес эту первую ступень простой пытки и отвечал твердым голосом: «Я невиновен!»
Его спустили на землю, потом по сигналу Владислава оба палача, повиснув на веревке, подняли несчастного до самого потолка и, резко опустив, заставили упасть под тяжестью его собственного веса до высоты в три фута от земли. Трижды повторялась эта мучительная процедура, и каждый раз Пандольфо отвечал сдавленным голосом: «Я невиновен!»
Тогда его растянули на дыбе, привязав к рукам и ногам четыре огромные тяжелые гири. Кости жертвы хрустели, суставы выворачивались, обильно хлестала кровь.
— Пощады! — взмолился фаворит. — Пощады, монсиньор! Я невиновен!
Пытку прекратили. Обвиняемый не признался.
— Виновен ли он?— спросил король, обращаясь к судьям, с ног до головы облаченным в доспехи.
— Нет! — ответили они глухими голосами.
Пандольфо перевел дух. Луч надежды засветился на лбу Джованны: она решила, что ее любовник спасен.
— Так что же, — сказал король, — здесь нет никого, кто хотел бы свидетельствовать против обвиняемого?
— Никого, — ответили помощники.
— В таком случае эту обязанность исполню я.
Безмолвное изумление и страх воцарились вокруг после слов короля. Этот странный суд приобретал размеры невероятного и сверхъестественного разоблачения.
— Ответь мне, Пандольфо Алопо, где ты провел ночь на двадцать шестое июля?
— В небольшом доме на Кьятамоне.
— Ты лжешь! Ты вышел на лодке в открытое море.
Пандольфо растерянно посмотрел на короля.
Владислав холодно продолжал свой допрос:
— Кого ты встретил во время своей ночной прогулки?
— Никого, — ответил молодой человек, все более и более потрясенный этим тяжким свидетельством.
— Ты лжешь! Ты встретил старика, явившегося на другой лодке с двумя гребцами, — его имя Гальвано Педичини.
«Он все знает», — понял ошеломленный Пандольфо.
— Что ты сказал Гальвано Педичини?
— Ничего, монсиньор, так... пустяки...
— Врешь! Ты заплатил ему за то, чтобы он убил меня.
Крик ужаса вырвался у всех.
— О нет, государь! — прошептал обвиняемый, дрожа всем телом. — Гальвано солгал, он подло клевещет на меня.
— Предатель и трус! — воскликнул Владислав громовым голосом. — Вот твой кошелек! (Он бросил ему кошелек в лицо.) Вот те двое, что были в лодке старика! (И он показал на двух судей, облаченных в доспехи.) Гальвано же — это я!
Пандольфо упал ничком на землю, уничтоженный этими страшными словами.
— Виновен ли он? — вновь спросил король.
— Да! — в один голос ответили судьи.
Джованна лишилась сознания.
Тогда король поднялся и произнес приговор Пандольфо.
— Я, Владислав Первый, король Венгрии, Иерусалима и Сицилии, объявляю Пандольфо Алопо виновным в преступлении против монарха. Я приказываю, чтобы ему повесили на лоб дощечку с позорной надписью; пусть его привяжут к повозке и везут по всем кварталам Неаполя, а палачи пусть рвут ему тело раскаленными клещами; пусть его казнят на колесе с ножами и бросят на костер из сырых дров, чтобы он медленно сгорел в нем.
Этот страшный приговор был исполнен со всей точностью. После казни народ ринулся к костру и разобрал кости Пандольфелло, чтобы делать из них свистки и рукояти для хлыстов.