— Брось! Вчера вечером у Жюльетты она выиграла восемнадцать луидоров.
Завязался разговор, потом все стали понемногу расходиться.
Эдуар и Анри уходили последними, и Мари согласилась отпустить их с условием, что они вернутся после обеда.
— Славная девушка эта Мари! — сказал Эдуар, спускаясь по лестнице.
— А где ты с ней познакомился?
— У бедняги Альфреда, который теперь в Африке.
— Она гораздо лучше, чем Клемане.
— Никакого сравнения.
Юноши удалялись, расточая похвалы молодой женщине, которая в эту минуту приникла к окну и, адресуя улыбку Анри, а взгляд Эдуару, провожала их до тех пор, пока оба не скрылись, повернув на бульвар.
После обеда Эдуар Дидье вернулся на улицу Вивьен один.
— Теперь, когда мы вдвоем, сударь, — слегка недовольным тоном потребовала Мари, — вы мне поведаете, что вы делали в последние два дня и отчего забыли дорогу сюда.
Эдуар улегся у ног своего красивого и строгого судьи и принялся разворачивать перед ним систему защиты, которая сделала бы честь опытнейшему адвокату.
Разбирательство длилось долго. Суд, поразмыслив и приняв во внимание любовь, которую он испытывал к обвиняемому, учел смягчающие обстоятельства и объявил его невиновным.
Вот чем в общих чертах были заполнены дни Эдуара, к тому времени, когда милое утреннее видение ненадолго погрузило его в сладостные мечты.
Близился бальный сезон в Опере. Надо заметить, что на балах в Опере парижская публика более всего скучает, но вновь и вновь устремляется туда — уж и не знаю почему — с наибольшим удовольствием. Мари тоже с радостью ожидала наступления сезона, намереваясь не пропустить ни одного бала.
Впрочем, Мари была из тех умных женщин, которые, даже если на бал их сопровождает любовник, берут своего кавалера под руку лишь при входе, а очутившись в фойе, предоставляют ему свободу до той минуты, когда нужно ехать домой или идти ужинать.
На этот раз все происходило так, как это обычно бывает в первую субботу. Однако едва Мари оставила Эдуара, как он почувствовал, что кто-то взял его за руку.
Он обернулся.
— Ты никого не ждешь? — спросило его домино, которое совершенно невозможно было узнать, так оно было спрятано, укутано, укрыто в своей короткой мантии с капюшоном.
— Нет.
— Не хочешь ли дать мне руку?
— С удовольствием, — ответил Эдуар, сжимая тонкую аристократическую ручку и пытаясь по глазам распознать ту, что так просто к нему подошла.
— Напрасно стараешься, — сказало домино, — ты меня не знаешь.
— А ты меня знаешь?
— Прекрасно.
— Докажи.
— Нет ничего проще. Но, поскольку то, что я хочу сказать, интересно только тебе, не нужно, чтобы другие это слышали. Иди за мной.
Незнакомка стремительно пошла сквозь толпу и, дойдя до ложи, постучала в окошечко. Другое домино открыло дверь и вышло, оставив ее с Эдуаром наедине.
— А теперь ответь, — сказала незнакомка, — любишь ли ты Мари?
— Смотря как считать.
— Не понимаю.
— Если как подругу, то очень люблю, если как любовницу, то — в меру, головы не теряю.
— А Луизу ты любишь?
— Меньше, чем я думал, но, больше, быть может, чем думаю теперь, — с улыбкой ответил Эдуар.
— А в какие дни тебе бывает грустно?
— На следующий день после маскарада. Завтра, например, будет грустно.
— Отчего же?
— Оттого, что я смотрел на тебя слишком много, а видел слишком мало.
— Сегодня ты большего не увидишь. Смирись. В утешение тебе скажу, что я молода и красива.
— От этого мне будет еще грустнее завтра.
— А что нужно, чтобы развеселить тебя?
— Нужно увидеть тебя снова или, вернее, просто увидеть.
— Ты меня увидишь.
— Когда?
— Завтра.
— Где?
— Не все ли тебе равно где, если ты меня увидишь?
— А послезавтра я снова тебя увижу?
— Возможно.
— И я тебя узнаю?
— Нет.
— Но кто же ты?
— Кто я? Женщина, которая никогда не говорила с тобой и которая хочет тебя узнать. А теперь прощай!
— Ты уходишь?
— Да.
— Почему?
— Так нужно.
— У тебя есть муж? — спросил Эдуар, зная, что такое предположение всегда лестно для женщины в маскараде.
— Нет.
— Мы уйдем вместе?
— Дитя!
— Почему же дитя?
— Потому что это невозможно.
— Но почему невозможно?
— Потому, что я еще недостаточно люблю тебя, и потому, что я, быть может, уже слишком тебя люблю.
— Ты говоришь, как сфинкс.
— Постарайся отвечать, как Эдип.
— Ты остроумна?
— Иногда.
— А сердце у тебя есть?
— Всегда.
— Ты знаешь, что я последую за тобой?
— А ты знаешь, что я запрещаю тебе делать это?
— Но по какому праву?
— По праву, которым обладают все женщины, имеющие дело с порядочными мужчинами.
— Тогда прощай!
— До свидания, невнимательный!
Эдуар поцеловал руку незнакомки, и та, открыв дверь ложи, скрылась в толпе.
Оставшись один, Эдуар принялся искать Мари и вскоре нашел ее. До конца вечера он был если и не печален, то, по меньшей мере, крайне заинтригован.
На следующий день он шагу не мог ступить без того, чтобы не озираться по сторонам, не смотреть, не вглядываться вопросительно в каждое лицо, в каждые глаза. Однако он не обнаружил ни малейшей приметы, которая позволила бы ему распознать домино. К вечеру он впал в полное отчаяние.
Когда он вернулся к себе, консьерж вручил ему письмо, написанное мелким красивым почерком. Вот что в нем говорилось:
«Ты словно человек из Евангелия: имеешь глаза, да не видишь. Если бы, прогуливаясь, ты смотрел не вперед и назад, а вверх, то увидел бы меня.
Счастье падает с неба — туда и нужно устремлять свой взгляд... Еще один день потерян. Тем хуже для тебя!
До субботы.
Ни слова обо всем этом, иначе ты меня больше не увидишь. Спокойной ночи!»
Эдуар хлопал себя по голове, почесывал кончик носа, допытывался у консьержа, целый час стоял, глядя на горящую свечу и перечитывая письмо, но, так ничего и не разгадав, решил лечь спать.
Между тем Эдуар стал таким недоверчивым и сдержанным, что не осмеливался рассказать о своем приключении друзьям; он опасался розыгрыша, и всякий раз, когда ему говорили хоть слово, имеющее отношение к балу в Опере, непременно думал, что кто-то хочет выставить его, как говорится, на посмешище. Ближайшей субботы он ждал с некоторым нетерпением, которое его самолюбие именовало любопытством.
Впрочем, до этого времени он не очень-то верил маскарадным интригам, считая, что они бывают только в романах, а не в жизни. Собственные его похождения, всегда заканчивавшиеся в тот же день ужином, убедили его в том, что это единственно вероятная развязка. И все же в тоне, облике, остроумии его домино было что-то настолько исключительное, в приказе не следовать за ней — столько достоинства, а в полученном письме — столько таинственности, что Эдуар терялся в догадках, словно Тесей — в подземных ходах, и ему стоило большого труда дождаться субботы, не показывая письма никому из своих приятелей, чтобы с помощью кого-нибудь из них если не разъяснить ситуацию, то хотя бы обсудить ее правдоподобие.
Вожделенная суббота наступила. Эдуар целый день провел с Мари, все раздумывавшей, ехать ли ей на бал, и в конце концов решившей остаться дома. В этом отказе он усмотрел подтверждение своих опасений, что против него существует заговор; со всей осторожностью, на какую он только был способен, Эдуар наблюдал за молодой женщиной, но, как ни приглядывался, ничего не прочел на ее лице, разве только то, что она была утомлена и, поскольку не очень развлекалась на предыдущем балу, боялась, что вовсе загрустит на нынешнем.
Под тем предлогом, что у него назначена встреча с двумя приятелями, Эдуар в полночь покинул Мари.
Первое, что он сделал, явившись на бал, — заглянул в ту ложу, куда его приводили неделю назад.
Там никого не было.