— А как тетушка смотрит на эти ее занятия?
— А как бы вы хотели, чтоб она на них смотрела, эта славная женщина? Можно ли препятствовать, если они тешат молодость?.. Тут уж папенька ее виноват...
— Почему же?
— Отец ее, говорят, был человек крепкий, ветеран и любимец императора. Он горел желанием иметь мальчика, чтобы вырастить из него солдата, как отец воспитал солдатом его самого. И вот его супруга в положении, он доволен, думает, что будет сын, так нет же! Рождается девочка, а несчастная жена в родах умирает. А потом — знаете, беда-то ведь одна не ходит — вот уж и император возвращается после Ватерлоо, начинается переполох, все вверх дном — короче, ветеран оказывается один-одинешенек в деревне, рядом — могилка жены да колыбелька дочери. Когда малышка немного подросла, он и захотел сделать из нее мальчишку: учил скакать на лошади, стрелять из пистолета, плавать, фехтовать и еще черт знает чему! Так что эта сорвиголова, имея железное здоровье, носилась как угорелая и колошматила всех мальчишек подряд, что очень нравилось папеньке.
— Однако же это очень мило! Продолжай, старик.
Эдуар заметил улыбку на лице консьержа и отвернулся.
Рассказчик, опершись на половую щетку, продолжал:
— Но это еще не все. Папенька был не единожды ранен, вдобавок страдал ревматизмом и в один прекрасный день взял да и сыграл в ящик, как говорили у нас в полку. Мадемуазель Эрминия — ей в ту пору было пятнадцать лет — осталась со своей теткой, а та любит свет, деревня ей надоела, и вот она с племянницей приехала жить в Париж и поселилась в соседнем доме. Когда девушке исполнилось семнадцать лет, стали поговаривать о замужестве. Но куда там! Она заявила, что выйдет замуж только за того, кто, как она, зазубрит сабельный клинок двадцатью пятью пулями кряду и нанесет ей десять уколов шпагой против ее пяти. Так что исколотые рапирой женихи отправились домой ни с чем.
— Очень любопытно, — недоверчиво заметил Эдуар. — Подайте мне сапоги. Я должен уйти.
— Пожалуйста, сударь.
— Она богата?
— Очень богата. О, надо видеть, как она ездит верхом в сопровождении слуги. Джон недавно рассказывал мне, что с прогулки в Булонский лес он возвращается вконец обессиленный, изнемогает от усталости... Сейчас уж все привыкли и никто и внимания на все это не обращает, относятся к ней совсем как к мужчине.
— Держите, вот двадцать франков на пожертвования.
— Сударю нужно расписаться.
— Ах, верно.
Эдуар взял перо и поставил свое имя под именем прекрасной амазонки, потом вдруг, остановившись, проговорил:
— Это невозможно.
— Сударь отказывается вносить эти двадцать франков? Сударь волен поступить как хочет.
— Мне знаком этот почерк, — прошептал Эдуар.
— Что сударь сказал?
— Ступайте, вы мне больше не понадобитесь. Этот лист я задержу у себя, возьмете его, когда за ним явятся...
«Где, черт побери, я видел этот почерк?» — думал, оставшись один, Эдуар.
Вдруг он ударил себя по лбу и принялся рыться в карманах платья, пытаясь найти там письмо от домино; но, вспомнив, что отдал его или, вернее, разорвал у нее на глазах, вернулся к листу, чтобы убедиться в полном сходстве почерков.
То, что виденная им всего лишь раз девушка и есть героиня двух его маскарадов, было настолько невероятно, что он исключил ее из числа подозреваемых. И однако, то и дело бросая взгляд на подпись, он приходил к убеждению, что полученное им послание было написано той же рукой, которая удостоверила пожертвование в пятьсот франков.
Поистине в это невозможно было поверить, однако Эдуар с каждой минутой все больше укреплялся в своем мнении.
«Черт возьми! — подумал он. — Она ведь сказала, что сегодня я узнаю ее имя — так вот оно, ее имя. И еще она сказала, что я увижу ее. Я сейчас выйду из дому и встречу ее непременно».
Он принялся одеваться, удалившись в умывальную комнату, окно которой, как помнит читатель, выходило в маленький дворик. Консьерж оставил окно открытым, и в ту минуту, когда Эдуар подошел к нему, чтобы закрыть, он увидел в окне напротив девушку: она смотрела на него, приложив палец к губам. Знак этот у всех в мире означает одно — молчание!
Затем занавеска на окне опустилась — все было сказано.
Эдуар стоял в оцепенении. Сердце его рвалось из груди.
Наконец он затворил окно, сел и стал размышлять.
В результате раздумий он мог сказать себе, что теперь он кое-что знал, зато не понимал решительно ничего.
Покончив с одеванием, он вышел.
«Я уверен, что сумею хранить тайну! — говорил себе Эдуар. — Как она прекрасна! А эта бедняжка Мари, с которой я обещал больше не видеться! Что же сделать, чтобы порвать с ней?»
С такими мыслями он пришел на улицу Вивьен и застал Мари сидящей у камина; вид у нее был обиженный.
— Здравствуй, — сказал он, входя.
— Здравствуй, — сухо ответила молодая женщина.
— Ты нездорова?
— Нет.
— Тогда что с тобой?
— Со мной ничего.
— Отчего же ты надулась?
— Оттого.
— Неубедительно. Прощай.
— Ты уходишь?
— Да.
— Счастливого пути!
Эдуар вышел на лестницу. Спустившись на один этаж, он услышал, как Жозефина крикнула ему, перегнувшись через перила:
— Сударь!
— Что? — отозвался Эдуар, подняв голову.
— Хозяйка желает с вами поговорить.
Эдуар вернулся.
— Чего ты от меня хочешь? — входя в комнату, спросил он.
— Сядь там.
— Ну, что дальше? — продолжал он, в свою очередь придав голосу недовольный тон.
— С кем ты вчера был на балу в Опере?
— С Анри и Эмилем.
— А что за женщина, с которой ты проговорил весь вечер?
— Это моя тетушка.
— Ах, оставь шутки!.. Послушай, Эдуар, если ты больше не любишь меня, так признайся в этом, но не выставляй меня на посмешище и не вынуждай то и дело слышать, что ты бросил меня больную, чтобы вести кого-то там в Оперу.
— Как все это смешно! На бал в Оперу! — воскликнул молодой человек, принимаясь щипцами шевелить угли в камине, и с улыбкою продолжал:
— Во-первых, никого я на бал в Оперу не водил. Какая-то женщина сама подошла ко мне и заговорила, не полицию же мне было звать!
— Кто эта женщина?
— Я ее не знаю.
— Ты лжешь!
— Клянусь тебе. Никак не пойму, что на тебя нашло? Я пришел повидаться с тобой, вместо того чтобы заняться делами, идти в Школу, и вот пожалуйста...
— Сегодня воскресенье, а по воскресеньям в Школу не ходят.
— Да, но я мог бы позаниматься.
— Ну, так иди, мой дорогой, иди. Теперь уж я знаю, что мне делать.
— Делай что хочешь. Если угодно, можешь даже писать трактаты на тему морали. Но учти, я их читать не буду.
— Смотри как заговорил!
— А ты уж очень загордилась! Точно академик или пэр Франции какой-нибудь. Очень мило.
— Слушай, убирайся вон! Иначе эти щипцы полетят тебе в голову!
— Не стоило меня звать, чтобы сообщить это.
— Хочу, чтобы сегодня вечером ты поехал со мной в цирк.
— В твоих словах нет никакой последовательности. Это невозможно.
— Почему?
— Потому, что я ужинаю не дома.
— Ну и прекрасно! В следующий раз мы увидимся нескоро, и тогда тебе будет жарко!
— Значит, до будущего лета, дорогая подруга!
Мари, с силой хлопнув дверью, скрылась в соседней комнате.
А Эдуар, уходя от Мари, думал:
«Вот я и поссорился. Пусть теперь мне кто-нибудь скажет, что Провидение тут ни при чем!..»
Было около четырех часов. Взяв экипаж, Эдуар вернулся домой.