— Что с вами случилось, дитя мое?
— Мой брат попал в рекрутский набор, и матушка умрет с горя, если ему придется уехать.
— Но вы же не можете меня просить, чтобы я воспрепятствовал его отъезду?
— Напротив, сударь, я только на это и надеюсь!
— Мое дорогое дитя, вы просите о самом трудном на свете, просто о невозможном! Ничто, кроме плохого телосложения и, следовательно, освобождения от воинской повинности, не может помешать рекруту быть призванным на военную службу.
— О сударь, вы знаете так много людей, и вас все так прославляют за доброту!
Плач девушки усилился. Я безумно хотел ей помочь, но не видел ни малейшей возможности сделать это. Порой я добивался увольнений со службы, но те солдаты уже были в воинских частях; порой мне удавалось сократить срок службы — но те солдаты уже отслужили четыре или пять лет; порой я мог настоять, чтобы юношей оставляли в запасных частях в Париже — но не в такое время, когда политический термометр накаляется, предвещая войну.
И тем не менее, повторяю, я безумно хотел для нее что-нибудь сделать.
— Послушайте, — сказал я, — у меня в военном министерстве есть друг. Я знаю его вот уже пятьдесят лет. Если и есть в мире человек, способный спасти вашего брата, то это он: во-первых, потому что он по своей сердечности склонен делать добро, а во-вторых, я убежден, что он будет рад оказать мне услугу. Хотите рискнуть? Я вам дам письмо к нему, но ни за что не ручаюсь.
— Это ведь единственное, что нам остается, да?
— Единственное.
— Дайте мне письмо, и я пойду!
— А вы вернетесь и расскажете мне, как вас приняли?
— Да! Давайте, давайте же!
Я написал письмо и вручил ей его без особой надежды на успех.
Два часа спустя она вернулась.
Я изучающе посмотрел на нее: она не была в полном отчаянии.
— Ну, — спросил я, — что он вам ответил?
— Что это очень трудно, но, тем не менее, он попытается сделать то, о чем вы просите. Однако, если вы сами ему об этом не напомните, он о нас забудет.
Я был с ней согласен; пригласив через день своего приятеля на обед, я сам за столом проявил настойчивость в этом деле.
— Дай мне неделю, — сказал он, — после чего я тебе сообщу ответ.
Пока никакой спешки не было, призыв еще не был объявлен, и я согласился дать ему эту неделю.
Через неделю с пунктуальностью военного он прислал мне письмо:
«Твой подопечный будет приписан к запасным частям, стоящим в Венсене. Он будет носить военный мундир, но его никуда не пошлют.
Надеюсь, что этого достаточно для его безутешной матери?»
Я сел в карету и отправился объявить семейству эту счастливую новость.
Как они нуждались в доброй вести! Я застал мать, отца и всех восьмерых детей в слезах.
Плакали они потому, что еще одна дочь (всего в семье было девять детей), молодая женщина двадцати двух лет, вышедшая замуж девять месяцев назад, умирала от чахотки.
И все же новость, привезенная мной, послужила утешением в этой общей скорби, и подобие улыбки осветило все эти лица, мокрые от слез.
— Будьте так добры, — попросила девушка, приходившая ко мне, — поднимитесь к моей сестре, живущей в доме по соседству, и сообщите ей эту добрую весть. Перед смертью она будет так рада увидеть человека, не допустившего возможной гибели ее брата.
Я был далек от того, чтобы противиться этому благочестивому желанию и, позволив всей семье, включая больного малыша, дрожащего в ознобе в углу комнаты, расцеловать меня, в сопровождении девушки поднялся на пятый этаж соседнего дома.
Умирающая была одна. Она сидела в большом соломенном кресле, чинила детскую одежку, кашляя при каждом стежке. Рядом с ней, на расстоянии руки, в убогой колыбельке из ивовых прутьев лежало существо двух месяцев от роду, такое крошечное, словно оно только накануне появилось на свет. Ребенок родился раньше положенного срока, семимесячный; он ничего не мог найти в груди своей матери, иссушенной лихорадкой, и время от времени пил по нескольку капель молока из детского рожка.
— Милая Эрнестина, — окликнула ее сестра, входя, — это господин Дюма; он сам хотел сообщить тебе добрую весть. Леон не уедет и, хотя станет солдатом, будет служить в Венсене или в Париже, то есть рядом с нами.
Легкий румянец покрыл лицо больной, грустная улыбка тронула ее губы.
— О, тем лучше для бедной матушки! — сказала она. — Потерять двух детей сразу — это слишком тяжело, не говоря уже о моем маленьком брате. Как там бедный Жюль?
Речь шла о малыше из родительского дома, метавшемся в жару.
Девушка грустно пожала плечами, весь ее вид, казалось, говорил: «Ты же знаешь, мы больше ни на что не рассчитываем!»
Больная взяла мои руки своими исхудавшими до костей пальцами и поднесла их к бледным губам.
Я осторожно высвободил руки и подошел к колыбели младенца.
Сцена была душераздирающей.
Девушка поддерживала сестру, обнимая ее, обе плакали. Есть страдания, когда утешения невозможны: нельзя найти нужных слов, да они и бесполезны.
Моя спутница почувствовала, сколь мучительно должно было быть для меня это зрелище.
— Пойдемте! — позвала она. — Ты хотела видеть господина Дюма, вернувшего нам всем радость; ты его увидела, будь счастлива.
Умирающая протянула мне руку.
Я взял ее и слабо пожал.
— Я буду молиться за вас, — сказала она мне, кивком и взглядом указывая на Небо.
Я вышел вместе с ее сестрой и остановился на площадке, не в силах идти дальше: я задыхался.
Девушка пристально глядела на меня.
— Ведь у нее нет надежды, да? — спросила она меня.
— Никакой! Лучшее, что можете сделать вы, по моему мнению самая сильная в семье, приготовить себя и вашу мать к этой потере.
— Бог мой! Вам кажется, что это будет так скоро? Ведь она еще на ногах!
— Эта разновидность болезни, дитя мое, предает вас смерти еще вполне живым, если так можно сказать. Так что не обманывайтесь напрасно и ждите ее с минуты на минуту.
— Вы думаете, что это вопрос дней?
— Это вопрос часов, мой бедный ангел! В любом случае, что бы ни произошло, вспомните обо мне, если я могу быть вам полезен.
Вечером, около одиннадцати часов, дверь моей комнаты открылась.
— Пришла молодая девушка в черном! — объявил Томазо.
Я пошел к ней навстречу.
— Ну как? — спросил я.
— Она умерла полчаса назад, — ответила девушка, кидаясь в мои объятия.
— Могу я что-либо сделать для вас?
— О да, дать мне возможность выплакаться!
И в самом деле, до часа ночи она рыдала, уткнувшись в мое плечо.
В час ночи мой слуга проводил ее до дома.
Я не знаю ничего другого, что более достойно изучения, ничего другого, что сильнее возвышает человека в собственных глазах, чем борьба труда с нищетой.
Самое страшное несчастье, способное обрушиться на семью, особенно на семью тружеников, — это смерть. В течение двух-трех дней смерть нарушает труд: когда плачешь, работается плохо. Глубокое страдание приводит временами к равнодушию и неподвижности; душа замыкается в себе, парализуя тело. Кроме того, смерть в Париже дорого стоит.
Итак, как мы уже говорили в предыдущей главе, смерть вошла в бедный дом на улице Мирры.
Вместо матери, чья жизнь еле тлела и ничего не стоила, остался младенец, и, хотя его питание не было слишком разорительным для семьи, он все равно должен был обойтись дорого, потому что бессонница и заботы помешают работать тому, кто стал бы заботиться о нем.
Предаваясь общему горю, нужно думать и о расходах, связанных со смертью. Речь не идет о покупке могилы. И этого утешения богатых, становящихся владельцами своих кладбищенских участков, бедные лишены.
Самые убогие похороны в Париже стоят семьдесят франков: сорок пять платят в похоронном бюро, пятнадцать — в церкви, десять — прочие расходы.
Смерть неожиданно вошла в дом несчастной семьи и обнаружила, что кошелек у нее совершенно пуст.
Взяли взаймы эти семьдесят франков у друга, обещая вернуть, и возвращали по десять франков в месяц.