Старухи, пыхтя и охая от ломоты в суставах, дружно посеменили на кухню.
— Дрянь твоя каша, — фыркала Чича, не вынимая беззубую морду из миски.
— Не хочешь, не ешь! — Семёновна прихлёбывала горячий чай из надтреснутой кружки. — Всем нравилась. Даже Грише моему. А он покушать вкусно любил. Борщик уважал. Всё писал: «Мне, мать, борщика бы твоего, а больше ничего и не нужно».
Дворняжка облизала дно миски и вздохнула.
— От борщика я бы тоже не отказалась. И от котлетки… Может это… прогуляемся?
— А на балкончик-то никак? — заныла Семёновна. — Давление что-то… Да и ноги болят.
— Пошли, пошли! — Чича с явным усилием поднялась на тощие лапки. — Совсем засиделась. Движение — жизнь!
Предновогодний город сиял. Воздух был напоён еловым ароматом и ликующими всполохами гирлянд. До двух старух, ковыляющих по скользкому тротуару, ему не было дела. Его сокровища жили в настоящем: блистающие оранжевым светом проспекты; стелющиеся по дорогам в стремительном беге поджарые иномарки; призывно золотящиеся витрины. А ещё — в будущем: краснощёкие карапузы, которые будут строить его, когда чуть подрастут. Скоро. Лет через двадцать. Что такое для города двадцать лет? Сладкая капля в целом бочонке мёда. Ему-то за триста перевалило.
Хотя… кто знает.
Может быть, и у городов есть свои запылившиеся аккордеоны и расколотые кораблики. Только их никто не замечает. Город прячет свои «брильянтовые» безделушки, как и эта кутающаяся в серую шаль старуха прячет свои в маленькой, давно не ремонтируемой квартирке. И город, и старуха скрывают смешные для всех ценности, потому что истинная цена тех «сокровищ» ведома только им. Кому ещё интересно смотреть на то, что вот-вот канет в Лету, уступив место новому, звонкому, несущемуся вперёд?
И город выставлял напоказ великолепие настоящего.
— Красота какая!
Семёновна остановилась перевести дух. Подняла голову к чёрному, живущему ещё ночной жизнью, небу.
— Ты это… — Чича тряслась, как овечий хвост, и поочерёдно задирала то одну, то другую лапку. — Живей давай, холодно же!
— Ты, старая, совсем ничего не видишь! — Хозяйка сердито покосилась на спутницу. — Подохнем ведь скоро, а ты всё только в миску смотришь.
— Знаешь что, — обозлилась собачонка — это ты у нас вся в валенках! А я босиком!
— Давай на ручки возьму. — От мягкого перламутра предутренних огней, у Семёновны захватило дух. Ссориться не хотелось.
— А писать я как буду? — резонно заметила прагматичная Чича.
— Не угодишь тебе…
Город выплюнул на тротуар шумную компанию. Похоже, они уже праздновали наступающий Новый год и всю ночь где-то куролесили. Хрустальный, не замутнённый дневными машинными выхлопами, воздух раскололся от их фейерверком разлетающегося гомона. Чича попятилась.
— Ты что, старая? — Семёновна улыбнулась. — Нужны мы им, молодым-то! Не бойся. Чего с нас взять? Ошейник у тебя и тот из моих чулок пошит.
— Могла бы не напоминать, — тявкнула дворняжка. — Помню, что ты меня в чёрном теле держишь.
— С пенсии куплю… — Старуха смутилась. Обещание она давала уже лет семь.
Компания, хохоча и что-то распивая из общей бутылки, надвигалась с неотвратимостью фатума. Почему-то Семёновне тоже стало не по себе. Появилось нехорошее чувство, что она встала у них на пути. Старая, никчёмная, но всё ещё живущая своими маленькими, непонятными им радостями. Новое эгоистично, оно шагает по уходящему, превращая его в обломки. Пройдёт и не заметит.
Да что там, сама была такой.
В детстве Семёновна возилась с тряпичными, сшитыми мамой на швейной машинке «Зингер», куклами. Они хранили запах материнских рук, были мягкими и тёплыми, как всё живое. Как-то отец привёз из города лупоглазую целлулоидную куклу Варю. Стёршиеся лица тряпичных уродиц померкли перед броской прелестью городской красотки. Их отнесли на чердак и забыли.
Но случилось раз ей прятаться там от Кешки, шалопая, закатывающего в длинные косы маленькой соседки репьи. Тогда-то перед девчушкой и предстало то обескуражившее её кукольное кладбище. Сырость и ненужность сделали нарисованные глаза кукол слепыми. Пакля, которую они с матерью вместо волос прилаживали на тряпочные кукольные головы, спуталась и напоминала разорённые гнёзда.
Она заплакала. Прижимала к мокрому от слёз лицу былых любимиц, и рыдала так, что сердце билось в горле, пресекая доступ воздуха.
Уже потом, в одну из своих бессонных ночей, сумела Семёновна разгадать породившую те детские слёзы причину — в гибели любимых ею когда-то существ была виновата она. Именно тогда, на пыльном и тёмном чердаке, пришло понимание — бросать того, кого ты согревал в своих ладонях, нельзя. Нельзя даже ради чего-то красивого и нового.
Преподанный умершими куклами урок она запомнила. Так и жила, невзирая на входящие в моду догмы, суть которых сводилась к весьма облегчающей жизнь истине «каждый сам за себя».
Семёновна повернулась и попыталась ускорить шаг. Ноги задрожали сильнее, однако скорости не прибавилось. Чича, испуганно отдуваясь, ковыляла за ней. Жизнерадостный гомон настигал.
Внезапно рядом что-то грохнуло, морозный воздух раскололся и осыпался. Как при бомбёжке на Васильевском много-много лет назад. Вверх взметнулся огненный ком, с оглушительным свистом ринулся в небо. Семёновна рефлекторно закрыла голову руками и присела. Ватные ноги, возмущённые непосильной для них нагрузкой, подогнулись. Старуха шлёпнулась на укутанный понтолонами, фланелевым халатом и драповым пальтишком зад. Завалилась на спину. Беспомощно, как перевёрнутый кверху лапками жук, замахала в воздухе вытершимися на подошвах валенками. С них на лицо полетел утрамбованный пополам с песком снег.
Один гром сменился другим — дружным хохотом проходящих мимо парней и девчонок.
— Что, бабка, пенальти не удался?! Вставай давай, простудишься! — Высокий парнишка в спортивной шапочке корчился в смеховой истерике. — С новым годом!
Кто-то помог Семёновне подняться, отряхнул с её спины снег.
— Не ссы, бабка! Петард не видела что ли?!
В ушах звенело от какого-то непрекращающегося пронзительного звука. Семёновна недоумённо озиралась по сторонам. Компания удалялась. Истошный высокий звук пронзал пространство тонкой иглой — кто-то визжал совсем рядом. Постепенно старуха начала возвращаться из времён бомбёжек в реальный мир предпраздничного города. Визг стал слабеть, превратился в сиплый скулёж.
— Чича!
Старуха рода собачьего судорожно гребла снежно-песчаное месиво ломкими коготками, но с места не двигалась. Округлившиеся от ужаса глаза, распахнутая беззубая пасть, бледный сухой язык. Нижняя челюсть дворняги мелко тряслась. Семёновна хотела наклониться к собаке, но электрический разряд острой боли прошил ушибленную спину. Старуха, охнув, схватилась за поясницу, потом осторожно опустилась на колени и принялась кутать свою лохматую подружку в шаль. Чича обмякла и свесила с рук хозяйки морду, лапы и реденькую метёлку хвоста.
— Может, покушаешь всё же? — Семёновна сидела на заплатанном диване. Рядом, погружённая, точно в птичье гнездо, в старое одеяло, коченеющим клубком свернулась Чича. Дворняжка вяло повела полуприкрытыми глазами и отвернулась. Жевать… это так утомительно. Ей хотелось спать.
— А я тебе ошейничек купила. Вот! — Старуха суетливо зашарила рукой в кармане. — Настоящий кожаный, не как-нибудь! На ремешок для часов похож… — Ошейник путался в складках ткани, цеплялся за нитки. Семёновка рывком выдернула подарок, поднесла к самому носу Чичи. Та не реагировала. — А ещё котлетку сделала…