Возвращение саксофона
— Михаил Булгаков, — представился он — Здесь меня называют Мастер. — Ноги у Сомова подкосились. Мастер вовремя подхватил гостя под локоть и усадил в стоящее рядом кресло. — Ничего. Бывает, — он ободряюще похлопал Фёдора Алексеевича по плечу.
— Значит, я… — Сомов всегда избегал этого безысходного двусложного слова. Предпочитал менее хлёсткое «ушёл». Булгаков кивнул. — Инфаркт?
— Infarctus myocardii, — подтвердил бывший земский врач Булгаков. — Однако давайте пока оставим диагнозы. В данный момент я выступаю в роли вашего редактора. — Он положил перед Сомовым потрепаный том в кожаном переплёте.
— Простите, вы что-то путаете. Я не имею никакого отношения к литературе.
— К ней мало кто имеет отношение даже из тех, кто утверждает обратное. — Мастер хмыкнул. — Эта книга — дневник вашей жизни. Такая есть у каждого из нас, — он указал на утонувшие во мраке стеллажи.
— И она написана мной? — Сомов с опаской покосился на фолиант.
— Скорее, за вами. Это, так называемый, исходник — отчёт о жизни, в которой вы все решения принимали сами. Сюда тщательнейшим образом занесены повороты судьбы, поступки, мысли и намерения.
— Какой в том смысл?
— Каждый из нас, — начал он — в первые мгновения нематериального бытия получает право перечитать прожитое, проанализировать и, пользуясь полученным в течение жизни опытом, внести в текст одно исправление или дополнение. Лишь одно!
— Зачем, если я уже… за чертой?
— Внеся правку, вы можете заново пройти тот же путь, но с учётом вписанного в исходник.
— То есть, прожить жизнь заново?
— Да, но повторяться она будет лишь до точки перемен, обозначенной вами сейчас. Далее потечёт по законами определённым… не нами. Вселенной это нужно, так хотя бы в альтернативных воплощениях люди исправляют непоправимое… Иногда. Устанавливается баланс добра и зла. Это в общих чертах. Впрочем, пока вы здесь, исправленный текст можно прочитать и оценить последствия.
— Прекрасно! — Сомов потянулся к лежащей на столе ручке. Свою мечту он вынашивал с восьми лет, тех самых пор, когда от туберкулёза умерла мать.
— Не спешите, — остановил его Мастер. — Есть два условия, одно из которых вы сейчас нарушите, если напишете «Разработал панацею». Ведь вы именно это хотите написать? Условие первое — правки не должны касаться человечества в целом. Это не в вашей власти. Второе — время ограничено.
— Ваша задача — вовремя отнять у школяра тетрадку? — неприязненно пошутил Сомов. Цейтноты его нервировали.
— Я редактирую следующий за вашей правкой текст. Сюжет должен оставаться логичным. Великий закон литературы и вселенной. Но логика эта необычная, внутренняя, логика вселенной, её постичь нельзя. Только интуитивно улавливать, а это дано не каждому. В жизни нет случайностей, всё закономерно. Редакторы отбираются именно по этому принципу — они видят связи.
— Кто, например? — Сомову стало любопытно.
— До меня была смена Гоголя. Потрясающее чутьё! Сам Главный к нему, бывает, за советом обращается. После заступает Хармс. Титан, но любит пошалить. Из всех вероятностей выбирает самые несуразные. Недавно уверил одного толстосума, что деньги — зло. Тот вбухал свои миллионы в покупку острова, занялся редиской. Ночей не спал, сорта выводил, млел. А куда её потом? Бросить жаль, прикипел. Продаёт. С той продажи больше прежнего выручает. Мучается, бедняга, а от злата-серебра ему никуда.
— У меня кардиоосциллограф времён Ивана Грозного, вот и помог бы, — фыркнул Сомов.
— Редисочник наш в другом измерении, — вздохнул Булгаков. — Невозможно разные судьбы в одном ментальном пространстве прожить.
— То есть? — испугался доктор. — Это куда ж меня?
— Параллельностей на Земле — сонмище. Одни миры допустимостей чего стоят. Соврёшь — а мир уж вот, кушай его за обе щёки. Точно такой, как изначальный, но с учётом вышеозначенного вымысла. У людей ложь — зло, у вселенной же — вариант допущения. Так что с этим надо бы поаккуратней. Только апокалиптики сколько миров угробили. Но вернёмся к нашему делу. Итак…