Потом был детдом. Вопреки расхожему мнению, мне там нравилось. Всегда многолюдно и шумно. Можно было забыться и не вспоминать, что мир способен каждую минуту сгореть и расплавиться. Плохо было только ночью. Точнее, сначала было очень здорово — приходила бабушка и брала меня на руки. Я прижимался лбом к её тёплой груди и почему-то плакал. Вдруг накатывало чувство, что в моей наполненной голосами и лицами жизни чего-то не хватает. Не понять чего, может быть, запаха корицы, исходящего от её платья. Я плакал, но мне было хорошо.
Вдруг тепло начинало раскаляться. Аромат корицы внезапно напитывался терпким духом жжёной резины. Я поднимал голову и смотрел, как покрывается тёмно-коричневой коркой бабушкина кожа. Страшным факелом пылали волосы. Текли по лбу плавящиеся гребни. Я срывался с её тлеющих колен и несся прочь. Но куда бы ни бежал, куда бы ни прятался, всюду слышал за спиной её приближающиеся шаги и запах горелой плоти. Стоило оглянуться, из темноты надвигалась чёрная, окутанная языками пламени фигура. Обугленный остов не мог быть моей бабушкой.
— Андрюша-а-а! — В этом стоне мне слышался гуд за проклятой заслонкой.
Утром меня находили в самых неожиданных местах: в шкафах и в подсобке, где хранились вёдра и мётлы; в ванне, накрытым старыми одеялами и в коробе с грязным бельём. На лице, плечах, груди и спине алели свежие ожоги. Как раз там, куда целовала меня бабушка. Где касались меня обгоревшие пальцы, пытаясь приласкать и обнять.
Я не мог понять, откуда она приходит. Но однажды, когда подрос, меня назначили дежурным по столовой. Очень гордясь полученными полномочиями, я втащил на кухню ворох убранной со столов посуды. Повариха тётя Катя как раз закрывала дверцу духовки, где схватывались румяной корочкой печёные яблоки… И я увидел её — мою сгоревшую в огненной пустоте бабушку. Она смотрела в упор раскалёнными, выкатившимися из орбит глазами. По левой щеке до самого подбородка тянулась багровая трещина. Края её от жара скручивались, как листы горящей бумаги, чернели, осыпались белёсым пеплом. Кожа лопалась, испещряя лицо глубокими кровавыми ранами.
— Андрюша-а-а, — поманила она меня пылающей рукой. Левый глаз вскипел и выстрелил на дверцу духовки багряной жижей, потёк, оставив на лице тёмный провал глазницы…
Теперь я знал, откуда она приходит. Знал, что в каждом доме есть ход в ужасный мир огненной пустоты. В нём сгорают люди и куклы, плавится время и пространство. Он бесконечен и неумолим. Его можно увидеть, стоит заглянуть в чёрный зев дровяной топки или газовой духовки, открыв дверцу буржуйки или всмотревшись в окошко СВЧ-печи.
***
— Ты вспомнил! — В дверцу ударила вспухшая пузырями ожогов рука. Лишённая кожи, похожая на кусок запечённого мяса, ладонь прижалась к стеклу. — Ты знал, ты помнил! И ты всё равно сжёг меня.
— Я не помнил! — Заорал я, пытаясь подняться на ноги. Не знаю, когда упал навзничь, но теперь был не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. — Это просто детские кошмары!
— Я верил, что ты помнишь и не отправишь меня в огонь. Потому искал именно тебя. А ты… — Откуда шёл этот лишённый звучания голос я не понимал. Гулким эхом разлетался он в сознании, заглушая непрерывный гуд пылающей печи.
— Ты же сам… здесь… — просипел я.
— Я пытался уйти! — оглушило меня. — Ты хотел сжечь тело, не выпустив из неё душу!
— Почему же ты не ушёл?!
Раскатистое эхо в моей голове сникло, горько хмыкнуло.
— Не смог. Способен ли мёртвый не подчиниться воле живых?
Меня передёрнуло. Перед мысленным взором всплыло нарочито скорбное лицо ритуального агента.
— Я всё сделаю! Придам земле! Тебя отпоют! — завыл я, чувствуя как необоримая обжигающая сила придавливает к полу всё сильней.
— Поздно. У мёртвых тоже есть воля.
Дверца духового шкафа стала медленно открываться. Непререкаемая мощь потащила меня в раскалённую бесконечность…
***
Желаешь знать каково здесь? Я расскажу тебе. Только вглядись в пожираемую огнём мглу своей духовки. И я покажусь. Приду, потому что здесь нет границ. Просто всмотрись. Загляни за предел. Я так хочу. Такова моя воля.
Я металась по квартире, потрясая мобильником. Глиняные кокотницы с жульеном распространяли по комнате умопомрачительный аромат. Наш кот-флегматик Брысь с упорством бумеранга в который раз штурмовал стол. Если Али сейчас не явится, я с ним разведусь! Не получит ни капли шампанского, которое я приобрела в честь его возвращения! Да! Так и будет!!! Я приватно вылакаю всю бутылку, мне будет плохо и он ещё пожалеет, что…
Истошно заголосил дверной звонок. Так истерично раньше колотили по рельсе, когда возвещали о том, что полыхнула вся деревня. Тьфу, тьфу, тьфу! Я ринулась в прихожую. На пороге приплясывал мой свирепый гунн. Дикой барой я взвилась и повисла у него на шее. Проклятые командировки!
— Надо было выходить замуж за надомника, — проскулила я. От Али пахло ветром и полынью.
Алибек смял меня в медвежьих лапах, ткнулся лбом в волосы и засопел. С разводом подождём. Лет сто. С минуту мы обменивались только молчаливым пофыркиванием, да тёрлись друг о друга носами и щеками. Месяц — это очень много для пары, в которой один произносит начало фразы, а другой её заканчивает.
— Успеем? — сформулировал, наконец, свои чаяния Алибек.
— До поезда двадцать минут. А я тебе жульен…
— Чёртов самолёт! Ничего, завтра придёт мама, заберёт наш праздничный ужин и Брыся.
— Боюсь, ужин она заберёт прямо в Брысе.
Нам было всё равно, о чём говорить.
В купе мы ворвались за минуту до отправления состава. Супружеская чета, уже вольготно расположившаяся в тесной клетушке, глянула на нас, как на жвачку, прилипшую к подошве.
— Здрасти, — буркнула полная женщина лет пятидесяти и демонстративно отвернулась к окну.
— Добрый вечер! — отвесил общий поклон Алибек. Он был взбудоражен долгими дорогами, дефицитом времени и духом кокотниц, которые успел запихнуть в нашу сумку.
Лысоватый дядечка, сидящий на нижней полке, мазнул по нам бесцветным взглядом. Весь его вид декларировал: «Жизнь, товарищи, это такая тоска!». Мы бы с ним поспорили. У нас, например, планов громадьё. Сейчас до Москвы, там резвым прыжком в Шереметьево, далее марш-бросок в Ташкент, а оттуда до вечной и певучей Бухары. Там смешные ослики, красивые люди с глазами, как у птиц, расшитые шёлком тюбетейки и ещё много чего интересного.
— Я Алибек. Это моя жена Лариса. Друзья называют нас Алиса, потому что мы всегда вместе. — Али сиял. Его простодушная болтовня меня смутила. Я незаметно щипнула его за лопатку и улыбнулась насупленным соседям.
— Наталья Егоровна — проворчала женщина и мрачно воззрилась на Алибека. Казалось, она ждёт от него подвоха.
— Пётр Николаевич, — представился мужчина, поспешно освобождая нам место.
Мы расположились напротив. Повисло неловкое молчание. Неожиданно Али звонко хлопнул себя по коленям и предложил:
— Может, за знакомство?
Я удивлённо уставилась на своего трезвенника. Что это с ним? Пётр блеснул прозрачными очами и умильно покосился на благоверную. Наталья презрительно поджала губы. Муж и жена — одна сатана, решила я и принялась метать на подрагивающий столик съестные припасы. Жульен, хлеб, зелень, помидоры… Алибек любил покушать. Наша соседка вздохнула, присовокупляя к пиршеству четыре яйца и варёную колбасу. Пётр оживился и потёр пухленькие ручки.