— Это не мужчина, это ассистент оператора, — вздохнула я.
Всё ясно, сплетник Гришка явно наблюдал наш экспромт на Поцелуевом мосту.
— Как ты могла, ведь я тебя любил!
Мой персональный актёр заломил руки и часто задышал. Его очи увлажнились. Кажется, внутри его слёзных желёз давно обустроился маленький глицериновый заводик. Выдавить скупую мужскую слезу он мог в любой момент дня и ночи.
— Гоша, я просто делала сюжет о Поцелуевом. История создания, мифы, придания, приметы — все дела. Мы обыграли для наглядности традицию целоваться на нём. Успокоился? Ты-то на сцене кого только ни перецеловал, включая кошку Рыбу.
Гоша посмотрел на меня отрешённым взглядом. Видимо, продумывал следующий эпизод трагедии. Или мыльной оперы. День сегодня был плохой, магнитные бури, мысль явно не шла. Поэтому Гоша просто порывисто воздел десницу в мою сторону, шумно выдохнул что-то типа «Ах!» и вылетел прочь. Я прислушалась к катящимся вниз по лестнице тяжёлым прыжкам.
Вечером новоиспечённый Отелло демонстративно отказался брать из моих рук «пищу, осквернённую изменой».
— Ну и чёрт с тобой!
Я так устала за день, ковыляя по нескончаемым лестничным пролётам какого-то угрюмого производства, что досматривать третий акт Гошиной постановки сил не было. Ночью сквозь сон я слышала хлопанье дверцы холодильника, звон кастрюльной крышки и поспешное чавканье. Утром голодовка возобновилась.
Днём Гоша названивал с периодичностью сирены и скорбно дышал в трубку.
— Я работаю вообще-то!
После одиннадцатого звонка мои нервы накалились, как струны после Рахманиновского концерта для фортепиано с оркестром.
— Ты с ним, скажи?! — Выбросила мне в ухо трубка стонущим Гошиным баритоном.
— Придурок!
Я нажала на кнопку «Отбой» с такой силой, с какой сейчас хотела бы укусить за нос своего ревнителя нравственности и журналистской этики.
К вечеру мне стало не по себе. Прямо из монтажки, где пришлось начитывать текст за плачущую практикантку, я понеслась в театр. Успела только ко второму акту.
Отелло на сцене мучился нечеловечески. Когда он взывал к зрительному залу, его голос вибрировал на запредельно пронзительных нотах. Приличного вида старушка, сидящая справа от меня, пустила прозрачную слезинку.
— Бог! — выдохнула она и промокнула белоснежным платочком уголок глаза.
В процессе удушения Вальки Котиковой, то есть Дездемоны, женщина слева притиснула сжатые кулачки к впечатляющему волнующемуся бюсту. Приоткрыв накрашенный нелепой помадой рот, она выдавала в эфир нечленораздельные звуки. Наверно, такие издавала бы здоровая рыбина, вытащенная на берег.
— Давай, мужик! Дави её! — прорезал драматическую тишину сочувственный бас с балкона.
Я испуганно вздрогнула и вдруг поймала себя на мысли, что весь затаивший дыхание зал «болеет» за Гошу. То есть за Отелло. Шекспир перевернулся в гробу, а я — в своём кресле.
Гоша всматривался в дорогу и молчал. Оранжевые, красные, жёлтые фонари устроили вокруг нас сверкающий водоворот. Такой же был в моей голове. Я посматривала искоса на мужа и казалась себе маленькой-маленькой. И очень бесполезной, с точки зрения Вселенной. Наконец, не выдержала.
— Мой бог! Убей, но только не сердись! В очах твоих печаль острей стрелы монгольской!
В какой воспалённой части мозга гнездилось у меня это, не знаю. Гнездилось же!
Я бешеной рысью кинулась ему на шею. Гоша инстинктивно ударил по тормозам. Машина испуганно завизжала, вильнула, заскрежетала о бордюр.
— Балда! Совсем спятила?!
Мы стояли у обочины и хохотали. Из глаз от смеха текли неглицериновые слёзы.
КОЕ-ЧТО О БАБОЧКАХ И ПОМОЙКЕ
Я осторожно приоткрыла хлипкую дверь и трусливо высунула голову в образовавшуюся щель. В нос ударило слезоточивое амбре засорившегося мусоропровода. Литая тишина тусклого подъезда. Из каких-то инфернальных сфер слышатся душераздирающие вопли кошек. Они напоминают предсмертные стоны неких мифических существ… Бр-р-р! Усилием воли стряхнув с себя ужас, я попыталась установить режим дыхания «поверхностный». Уж больно не хотелось впускать в лёгкие эту густую жижу мусоропроводного духа. Соберись! Причина моих страхов весьма реальна. Никакие потусторонние агонии с ней не сравнятся.
Я прокралась к лестнице. Казалось, уши у меня встали торчком, как у тех кошек, так напряжённо я вслушивалась в звуки, доносящиеся из чёрного омута лестничного пролёта. Шуршание длинной юбки кажется оглушительным, шорох кожаных мягких подошв о бетон — грохотом кирзовых сапог. Шаг. Другой. Третий…
Сумерки впереди меня зашевелились. От стены ниши, обшарпанной и хмурой, которыми так славятся парадные Петербурга, отделилась тень.
— Во, блин, — сказала тень, вступая в область моего близорукого видения — Я тебя с улицы ждал. А ты вон где!
Этого я и боялась. Вадик. Я обречённо закусила губу.
— Мусор вот… — продемонстрировала я помойное ведро. По причине тотального засора мусоропровода оно не выносилось два дня и начало уже издавать подозрительные ароматы. Душистую атмосферу, царившую в подъезде, в своём доме я допустить не могла. Пришлось предпринимать вылазку, не взирая на полночь и опасность столкнуться с Вадиком. Я потупилась. Щёки залила свекольная краска пойманного с поличным воришки.
— Чего не открывала? Весь домофон прозвонил.
— Спала… наверное. — Врать, какая мука!
— Ну-ну, — Вадик почесал покрытую щетиной и потом, шею. — Короче, в дом-то пустишь? Три часа тут парюсь.
— Вадим Алексеевич, — заныла я — поздно уже.
— Муж дома? — хохотнул Вадик. — Типа, призрак!
Меня передёрнуло. Впрочем, как обычно. Манера общения Вадима каждый раз приводила меня в состояние аффекта.
— Вы прекрасно знаете, что…
— Шучу, — он отмахнулся. — Справки навёл ещё когда. И про тебя, и про ботаника твоего.
— Мой муж был филологом, — я чувствовала, что в глазах начинают закипать слёзы. От воспоминаний, от бестактности собеседника, от бессилия.
— Без разницы! Помер и помер. Ты-то чего себя хоронишь?
— Простите, я должна идти.
Наполненное до верху ведро обиженно выбрасывало на ступени картофельные очистки и било меня по ногам. Внезапно центнер Вадика обрушился впереди меня, преградив дорогу. Он схватил меня за запястье и прошипел:
— Какого лешего тебе надо?! Сколько ты ещё изводить меня будешь?!
— Вадим Алексеевич… — я отпрянула.
— Какой я тебе Вадим Алексеевич?! Тоже мне, институт благородных девиц! Запала ты мне. Чего ломаешься, как девочка?
— Я не ломаюсь, я вам сразу говорила, что мы разные люди и…
— Короче, ты меня за лоха держишь? Цену набиваешь? Цветочки, песенки? Я тебе уже все клумбы, блин, перетаскал!