— Пурга плохо. Пурги нет, следы видно. Оленя всегда рядом со стойбищем. Если домашние.
— А если дикие?
Чукча спокойно пожал плечами.
— Дикая оленя не помогает. Люди помогает. — Это у него юмор такой. Идиот!
Я чувствовал, что ненавижу себя. Свой страх. Свой эгоизм. Ненависть боролась с ужасом от вида удаляющейся спины моего возможного спасителя. Их поединок так измучил меня, что даже горячка на время стала врагом номер два. Это, наверно, и называется, умереть, как собака. В презрении к себе самому. Хотя… При чём тут собаки? Бросавшиеся под танки. Ползущие под пулями к раненным. Тьфу ты! Самопожертвование… Слово билось в моём мозгу, перемежаясь с героическими профилями погибших ради чужих жизней. Ведь это я втравил Яшку в эту авантюру. Я, разумный человек! А Яшка… Дитя природы. Забавный, наивный Яшка, похожий на большого ребёнка. Презрение к себе сменилось гадливостью. Наконец, я не выдержал.
—Яшка!
— А?
— Слушай, друг, так мы далеко не уйдём. Оба погибнем. — Проводник спокойно кивнул, не отрывая взгляд от языков пламени. Я помолчал в надежде, что он хотя бы попытается обнадёжить меня. Но Яшка молчал. Я сцепил зубы и, пугаясь, что решимость моя улетучится, выдавил: — Иди один. Оставь меня тут. Может, хоть ты…
Я умолк, накрытый волной ужаса и гордости. Почему-то перед глазами возникла картина, как меня принимали в пионеры. В эту минуту мной гордились бы и мои родители, и Валентина Яковлевна, любимая классная руководительница, и Лариска… Мне было жутко и… спокойно. Да, я поступаю правильно!
Яшка обернулся и удивлённо уставился на меня.
— Ты маленько глупый? — Он засмеялся. — Аркашка лежит на шкуре. Аркашка убьёт зверя? Аркашка не умеет делать огонь в тундре. Аркашка будет спать и замёрзнет без Яшки! — Проводник встал и сверху-вниз посмотрел на меня. Так смотрят родители на своё дитя, плюхнувшееся на попку в попытках сделать первый шаг. — Совсем глупый Аркашка! — Подвёл он итог и снова засмеялся, качая головой.
В его нецивилизованном мозгу не было слова самопожертвование. Оно никогда не мучило его. Он не знал кто такой Матросов. У него вообще не было терзаний по поводу, кому жить, а кому умереть. Он жил, как дышал.
Сколько продолжался наш путь, не знаю. Яшка подстреливал из спасённого ружья какую-то дичь. Он жарил её на костре, а иногда ему даже удавалось накормить этой стряпнёй меня. Сознание всё реже вторгалось в мои бредовые миры.
— Эгей-го! — долетел как-то из ниоткуда голос Яшки.
— Гой!!! — ответила ему пустота.
Ногу мне всё же отняли. Чуть ниже колена. В палату смущённо протиснулся взъерошенный Яшка. Выглядел он смешно и нелепо в своей заношенной кухлянке и накинутом поверх неё белом халате. Яшка топтался у порога с ноги на ногу, мял шапку в смуглых пальцах. Молоденькая медсестра снисходительно глянула на Яшку из-под накрашенных ресниц.
— Пять минут! — кинула она и брезгливо поморщилась, маневрируя, между косяком и меховой оторочкой на одежде дикаря. Яшка испуганно заулыбался и закивал. Она выплыла прочь.
Я долго смотрел на съёжившегося Яшку, а потом почему-то спросил:
— Яшка, а из какого ты роду-племени?
Яшкина осанка внезапно обрела горделивые черты. Он прижал сжатый кулак к груди и изрёк:
— Я ня!
Чёртова дыра! Я был на грани истерики, чего со мной раньше никогда не случалось. Даже в детстве. Женский голос, тянущийся кедровой смолой из громкоговорителя, за двое суток я успел люто возненавидеть. Попадись мне эта сонная фифа, разорвал бы на мелкие кусочки-тряпочки! Не сомневаюсь, каждая из тряпочек продолжала бы бубнить своё: «Товарищи пассажиры, в связи с неблагоприятными метеоусловиями рейс Алыкель-Красноярск…».
Как я упирался! Причин изобрёл массу: строил перед редактором наикислейшие мины в связи с безвременной кончиной несуществующей тётушки, сказывался больным, ссылался на аврал — только бы эта командировка меня миновала. Но участь молодых сотрудников всем известна. У них не может быть ни семейных обстоятельств, ни неотложных заданий, да они, чёрт подери, даже заболеть не вправе! Так что, как я ни вертелся, хмурый Норильск меня всё же настиг. Накрыл беспросветной дерюгой вьюг, заковал в морозные кандалы, поймал в безжалостный капкан тусклого и дремотного аэропортишки.
Если через час я не выберусь отсюда, всё пропало. Завтра, кровь из носу, надо быть в Москве! Даже если мне придётся вручную крутить пропеллер развалюхи-самолёта! Или что там ему надо крутить? Да хоть уголь в топку кидать, всё едино! От завтрашнего интервью зависит моя журналистская будущность. Месяц я готовил почву, кланялся снисходительным чиновникам, заискивал перед главредом, конкурировал с ушлыми коллегами и даже немного интриговал. Всё ради коротенького эксклюзива со «звездой» международного политического Олимпа. Завтра вечером «звезда» снизойдёт на московскую землю, а я рискую отслеживать визит, воровато прислушиваясь к сипению старого транзистора, обшарпанные рукоятки которого перебирал погружённый в транс бесконечного ожидания сосед. Давай же, миленькая, давай, объяви посадку! Господи, я брошу курить, займусь по утрам бегом, если Ты…
— Уважаемые, пассажиры, в связи с неблагоприятными метеоусловиями…
Я осел на жёсткое сидение (при звуках её голоса, оказывается, вскочил), стащил с головы заботливо одолженную приятелем пыжиковую шапку и уткнулся в неё лицом. За окнами безысходно выла пурга, равнодушная к чаяниям людей, безбрежная.
— Эй, паря, худо что ль? — Я поднял глаза. Высокий старик в огромной волчьей ушанке тряс меня за плечо. — Надо чего?
— Нормально… — обречённо отмахнулся я. Перед глазами муть. Третьи сутки в напряжённом ожидании, мольбах, проклятиях. Я был измотан.
— Не успеваешь? — Дед усмехнулся и снял с головы своё меховое нагромождение. Выяснилось, что до стариковских лет ему далековато, чуть перевалило за пятьдесят. Был он чудовищно худ, но жилист. Кожа на лице — мятый пергамент. Я кивнул. Мужик шмякнул прямо на пол потёртый рюкзак и уселся на него. — Погодка шумит, — заметил он и почему-то улыбнулся. — В Красноярск?
— А куда ж? — во мне закипала ярость. Не столько на невозмутимого, как строганина, мужика, сколько… на весь свет, включая его проклятые метеоусловия.
— Неместный, небось? — Непрошенный собеседник скептически оглядел мою куртку на искусственном меху.
— Из Москвы.
— А-а-а… Как занесло-то?
— В командировке был.
— М-да. — Мужик помолчал, его глаза подёрнулись плёнкой, как у засыпающей птицы. — В Москве скоро весна…
— А вы здешний? Часто тут такое? — Я огляделся вокруг.
На деревянных лавках расположились мои товарищи по несчастью. Кто-то чистил варёное яйцо, кто-то читал, а кто-то спал, подсунув под голову сумку или чемодан. На лицах несмываемая печать покорности всесильному Северу. Это языческое божество приговор выносило один на всех. Без права на апелляцию. Складывалось впечатление, что сидеть сутками в крошечном бараке Алыкельского аэровокзала было для окружавших меня людей в порядке вещей.