— И как, намыл счастья? — поинтересовался я, не без иронии глядя на помятое лицо Палыча.
— А чего ж не намыл? Намыл. Счастья-то вокруг много оказалось, не замечал раньше просто. Иногда лёгким таким песочком, иногда крупинками. За жизнь хорошая песочница насобиралась. Самородков, понятное дело, мало, да и чёрт с ними. От большого богатства, сам знаешь, головная боль одна. Того и гляди, от зависти на перо наколят.
— Во всём, значит, счастье находишь? — Мне хотелось поймать Палыча на лукавстве. Очень уж раздражало его медитативное спокойствие. Да, признаться, и задиристый градус ударял в голову. — На нарах тоже песочницу свою пополнял?
Сказав это, я испугался. Вышло неделикатно и даже грубо. Вот встанет сейчас и объяснит сухим угловатым кулаком, какие приёмы следует считать запрещёнными. Я забормотал что-то, извиняясь, но Палыч и ухом не повёл. Разлил по стаканам остатки водки и только после этого ответил.
— По первости, конечно, думал, что впустую на нарах парюсь. Жалко было. Сейчас то времечко часто вспоминаю. Старика того мне жизнь дала. Не он бы, может, и бежал, дороги не разбирая, хорошего не замечая. Не счастье разве человека встретить, который тебя радость видеть научил? Кабы заранее знать, что пустое, а что смысл имеет. Со временем только узнаём.
Я, как с нар слез, геолого-разведочные партии по тундре водил. Знаешь, что такое мошкара в тундре? Э-э, куда тебе знать! — Палыч насмешливо отмахнулся. — Вся морда в гнусе, под ногами болото чавкает, того гляди, нырнёшь навсегда, идёшь и края этой тундре нет. Геологи мои и те ревмя ревели. А я ничего. Потому что шлак-то отброшу, и вижу — простор передо мной, глаз резвится! Цветов по лету, до самого горизонта ковёр стелется. Да не эти ваши… пластмассовые из парников. Дух над тундрой от них живой. Птица крылом небо меряет — свобода. Это вот и есть тот самый золотой песок, который я всю жизнь намывал. Кому гнус, да топь, а мне вон какое богатство!
А по молодости землицу направо и налево мечем, это правда. Лень намывать-то, самородки подавай, да чтоб все на поверхности лежали.
— Хватил! За всех-то не говори.
Палыч поковырял вилкой остывшую котлету.
— Я попусту болтать не приучен. Говорю, что знаю. А о счастье я много чего знаю. Вот, например, чем счастливый от несчастного отличается, не думал?
— Ну-у… — протянул я, стараясь сформулировать мысль так, чтобы она не грянула очередным лозунгом о всеобщем благоденствии и жизни во имя своего дела. Как назло, в голову лезли фрагменты передовиц, до которых меня, молодого специалиста, пока не допускали, как не допускают до олених страстных, но ещё зелёных самцов опытные олени. Палыч мою затянувшуюся глубокомысленную паузу оборвал.
— Тем и отличается, что он своё счастье сегодня и сейчас чует. Другие всё больше прошлое перебирают или о будущем фантазируют. Им бы скорее это самое СЕЙЧАС проскочить. Как вот тебе. А в этом сейчас , может, самое оно и есть. Может, это главный час в твоей жизни.
Гляди-ка, — Палыч оглянулся на залепленное снегом окно с крошечными прорубями свободного от заносов стекла — пурга улеглась. Скоро полосу расчистят и тронемся. Согрелся? Пойдём, что ли, покурим.
Мы стояли на крыльце и пускали пушистые клочья дыма, который смешивался с выдыхаемым нами в стужёную полярную ночь паром. Белёсые облака, рождённые дыханием, не отличались по цвету от огромных, выше человеческого роста, сугробов. На секунду мне показалось, что это мы помогли могучему Северу выстроить на его вечной мерзлоте гигантские снежные укрепления. Старались заодно с ним. За радение он вознаградил своих помощников сполна, развернул на небе разноцветную ленту. Мы смотрели на всполохи, которыми одаривало нас Заполярье.
— Дяденька! — Закутанный с головы до ног колобок, задрав краснощёкую мордочку вверх, дёргал Палыча за полу его мехового полушубка. — Подними меня туда!
Палыч серьёзно посмотрел на колобка.
— Полярное сияние потрогать хочешь?
— А можно?
— А чего же нельзя? — Он подхватил девочку на руки и поднял высоко над головой. Она выпростала крошечную лапку из пуховой рукавички и потянулась к зелёно-красным вспышкам. — Чувствуешь, какое холодное?
— Ой, даже пальцам больно! — девочка засмеялась. — А я думала, оно тёплое!
— Холодное! Оно же полярное!
Так в моей памяти и отпечатались эти две фигуры с поднятыми к переливающемуся небу руками. Стылый Алыкель. Ночь, длиной в полгода. Сугробы, обнявшие смущённый великолепием северного неба аэровокзал. Неказистый покачивающийся столик в буфете. Сонный голос из динамика, объявляющий посадку…
Прошло больше двадцати лет. Не сразу, но я всё же научился замирать от пульсирующего в каждой клеточке счастья, о котором говорил бывший з/к. Прав был Палыч. Счастье отыскивалось всюду. В больничной палате, когда изломанное тело выло от боли. Тогда счастье нашлось отпечатанным в книге открытого внезапно писателя. Оно напомнило о себе, проплыв мимо в образе невероятной красоты девушки, когда меня с позором вышвырнули с работы. Когда я стоял у гроба ближайшего друга, оно сжимало моё сердце острой мучительной благодарностью за пятнадцать лет надёжности его плеча.
Как сложилась бы моя жизнь, не застрянь я тогда в заледенелом понуром аэропорту? Проскочи эти выматывающие трое суток.
И какое счастье, что великомудрые учёные не изобрели ускоритель времени.
— Ну, что, господа-товарищи! — губернатор откинулся на своём кожаном троне с пневмолифтом. — Чёрт вот теперь знает, как и обращаться-то к вам, — хохотнул он низким, хорошо поставленным голосом и стал похож на добродушного барина перед челядью. — Давайте уж просто — пацаны! Не первый год ведь знакомы. — Вокруг послышались услужливые смешки. Пошутить изволили. — Я, конечно, в ваших журналистских штучках мало что смыслю, так что сами давайте.
Заключительный тур областного конкурса «Журналист года» близился к концу. Жюри в составе всех приближённых к губернаторскому телу главных редакторов и иже с ними, наконец, отобрало пять основных претендентов на важный титул. Победа означала не только хорошую денежную подачку, но и кресло координатора всех СМИ области. Так было заведено спокон веков. То есть, со дня официального старта игры в демократию. Тем не менее, вожжи, данные в руки координатора, позволяли гнать запыхавшуюся птицу-тройку региональной журналистики туда, куда направлял возничий. Кого водрузить на влиятельные козлы, сейчас и решали.
Губернскому голове было безразлично, кто из пяти выдвинутых писак влезет в вожделенное кресло. Вся пятёрка была проверена десятилетиями верного служения «трону». Губернатор со скучающим видом рассматривал кутикулы на идеально-овальных ногтях, плод титанических усилий новой хорошенькой маникюрши Зоечки.
— Предлагаю остановиться всё же на Прохорове! — вскочил, как всегда, эмоциональный сверх меры Никитин. — Валентин, безусловно, достоин! Серия аналитических материалов, посвящённая новым инвестиционным вливаниям в областной бюджет, которые мы наблюдаем с приходом Валерия Тимофеевича, — Никитин чуть поклонился в сторону улыбающегося «князя», — безусловно…