Совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение; боящийся не совершенен в любви.
Отбой телефонной тревоги — я нажал кнопку. Радостно верещал телевизор. На душе было погано. Словно неведомая гадалка назвала дату моей смерти. Дата была далёкой, как ночной гудок паровоза, едва доносимый ветром, но этот гудок тревожил, звал куда-то и напоминал о том, о чём в суете мы забываем. Тягучая тоска. Нет, Джамала мне было не жаль. Он сам так решил. Жаль себя. Последний раз я видел его лет пять назад. Нас ничего не связывало. Но когда уходят однокурсники, кто-то холодной ладонью проводит по твоей спине. Окликает оттуда, откуда нет возврата. Нашёптывает, что и ты рано или поздно переступишь через эту черту.
—Лера! — я ощутил потребность хоть с кем-то разделить ледяную глыбу, вывалившуюся на меня из телефонной трубки.
Жена неслышно вошла в комнату. Ходила она беззвучно, точно фантом. Это меня пугало и раздражало. Меня в ней, многое раздражало: бесцветный голос, не окрашенное ни единой искрой эмоций лицо… Она почти всегда молчала. Смотрела отрешённо, сквозь меня. Неживая, лишённая всяких человеческих проявлений мумия. А ещё она постоянно опаздывала. Она год за годом опаздывала подать документы для поступления в вуз. Благодаря этому, ей так и не пришлось штурмовать вступительные экзамены. Опоздала в ЗАГС к назначенному времени регистрации нашего брака. Опоздала и на слушания о намечающемся разводе, который потом так и провис в воздухе. Она опаздывала даже на утренник к нашему сыну Борьке, врывалась уже после того, как он прочитает, чуть не плача, свой стишок. Страшилась, как мне кажется, стать свидетелем его провала после того, как они сутками бубнили вместе четверостишье в её комнате. От того что она всюду опаздывала, на её лице застыло тревожное, испуганное, виноватое выражение.
Зато хозяйка она была отменная. Завтраки, обеды и ужины всегда вовремя дымились на кухонном столе. К её плюсам стоило отнести и то, что она не досаждала мне просьбами, претензиями и скандалами. Жила отдельно, точно меня вовсе не было. Речь даже не о соседней комнате, куда она, ничего не объясняя, перебралась несколько лет назад. Существовала в каких-то своих мирах, куда вход мне был закрыт. Нас обоих это устраивало. Мы друг другу не мешали. По законам этой «блокады» я приносил в дом зарплату и чинил то, что требовало мужской домовитости. Она исправно выполняла все традиционно женские хозяйственные обязанности. Удобный полубрак.
Жена застыла на пороге моей комнаты и, как водится, уставилась сквозь пространства и миры, входом в которые служила некая инфернальная точка меж моих бровей. На её языке это означало: «Что?».
— Джамала помнишь? — Лера склонила голову набок, и мне показалось, что это бессловесное, бестелесное, прозрачное существо начало окончательно терять зримые очертания. — Ну, Джамалиддина! Однокурсник мой. Он ещё на нашей свадьбе пел какой-то азиатский фольклор. Короче, умер, послезавтра похороны. Колян звонил. Надо бы сходить, — мумия никак не реагировала, всё смотрела в точку X. Я помолчал, но, не дождавшись ответа, решил излить ей всю информацию, надеясь вызвать хоть какое-то сочувствие. — Вены вскрыл, прикинь?
— Пойдёшь? — надо же, мумия изволила слово молвить!
— Схожу… Он, вообще-то, всегда странный был. Ещё по консерватории, помню, то человек-фейерверк, то в угол забьётся и смотрит оттуда, как сыч.
Лера качнула растрёпанными волосами, молча развернулась и пошла прочь. Холодная ладонь, исчезнувшая на секунду, снова коснулась моей спины. Я начал зло натягивать водолазку. К Ольге? Пожалуй, нет, Ольга не любит тяжёлых тем. К Ирке… Да, точно, к Ирке! Эта поклонница загробной поэзии смотрит на тебя перманентно трагическими очами, запоем читает Януша Вишневского и, вообще, склонна к душераздирающим монологам, хоть своим, хоть собеседника. Это мне сейчас и нужно. Хотелось рассказать про леденящее прикосновение, ночные гудки из ниоткуда… чтобы пожалели.
У свежевырытой ямы жались друг к другу пять человек. Среди них я узнал бывшую жену Джамала Лидию, с которой они прожили около полугода. Обычный студенческий брак не понятно с чего и для чего. Странно было видеть её здесь. Восходящая оперная дива, замужем за более чем успешным бизнесменом. Это всё поспешно изложила мне на ухо Катенька, наша с Джамалом бывшая однокурсница, упорно не желавшая выпустить из своего поля зрения ни одного из тех, кто напоминал ей об ушедшей юности. К нам, горбясь и кутаясь от промозглого ветра, подошёл Колян.
— Всех обзвонил, обещали многие, а вот… — он обвёл рукой пустое февральское кладбище.
— Ты-то как узнал? — я поправил шарф. Ангина, конечно, сейчас не так страшна, как в консерваторские времена, когда я мечтал об оперных подмостках, но всё равно валяться с температурой не хотелось. Я занимался поставками элитного чая из Японии. Бизнес не любит чахлых.
— Мы-то корешились, — Колян вздохнул. — Не нравился мне Джамик последнее время…
— Пил?
— Да ну! — однокашник отмахнулся. — Потерянный был какой-то. В театр его так и не брали, фактура, блин, не та. В ресторан пристроился. Оттуда тоже попёрли, сказали, нерентабелен живой вокал. Восток изображают гурии голопузые. А вокал… — Колян грустно усмехнулся — Таркан у них в чести. В цифре, разумеется.
— Слабак! — меня обидело, что Джамал из-за такой ерунды вынудил меня ёжиться от прикосновения холодной ладони и вслушиваться в зовущие гудки невидимого ночного поезда. — Свет клином на музыке не сошёлся. Больше половины наших не по профессии работают. Никто вены не режет.
— Легче всего обвинить в слабости, — голос Коляна подёрнулся колким инеем. — А мы не при чём. Сам виноват, вроде. Но не всё так просто. Бывает, что… — Колян умолк. Было видно, что он хотел сказать многое, да слова смотались в тугой ком, распутать который он был не в силах. — Джам говорил, чужой он.
— Кому чужой? — встряла Катенька. Она собирала сведения, чтобы потом донести их до всех и каждого, кто хоть в полглаза видел когда-то усопшего.
— Ну-у… — Колян посмотрел на тяжёлые сырые тучи. — В широком смысле. Видел он как-то всё иначе. Чужой и баста.
— Может, это… по национальности? — предположил я, вспомнив недавно виденную картинку, как стая бритоголовых молодцев самозабвенно изуверствовала над пареньком с ярко выраженными этническими чертами. Тот что-то кричал на незнакомом гортанном языке. Снег вокруг был покрыт тёмно-красными пятнами. Точно такими же, какими бы покрылся, избивай любого из нас, со славянским лицом.
— Наверно, и это тоже, — согласился Колян. — Всё на рожон лез. Ему «Россия для русских!», ноги бы делать, а он пытается им что-то доказать. Хаяма вспоминает, Хафиза… Потом перестал.
Меня подмывало назвать наивного Джама дураком, но не хотелось обижать Кольку. Кажется, он, действительно, был искренно привязан к другу.
— А, может, любовь? Он же такой романтик… был? — резво оседлала любимого дамского конька Катенька. — Как он Ленского пел на дипломном! Дора и та чуть не рыдала, — Дорой звали старую, как дуб князя Болконского, и злобную, как Кабаниха фониаторшу.