— Вроде было… — Колян наморщил лоб — не говорил он на эту тему. Однажды только. Нарезались мы с ним раз, он стихи свои читал.
— Джамик писал стихи? — Катенька всплеснула руками.
По февральской слякоти к могиле приближалась фигура. Я присмотрелся. Лерка. Она прошла мимо, не взглянув на меня. Остановилась возле скучающих мужиков с лопатами и что-то коротко им сказала. Как она оказалась здесь? Почему не подошла ко мне? Откуда узнала о времени похорон?
Все по очереди подходили к гробу, прощались. Я положил руку на деревянный бортик. Скуластое лицо с густыми чёрными бровями, сросшимися на переносице. Был ли он мусульманином? Или православным? Больно ли ему от того, что любая из концессий отвергает самоубийц? Или он был атеистом? Легче ли стало ему, когда он ушёл из мира, где чувствовал себя чужим? Что стало последней каплей? Почему от его пения хотелось плакать? Чем была порождена эта пронзительность, граничащая с надрывом? Потерей родителей в детстве? Одиночеством, порождённым иным взглядом на мир? Отрывом от родной земли? Впрочем, чужак, понятие вненациональное… Сколько же вопросов появляется, когда на них уже невозможно получить ответа.
Я отошёл и встал рядом с изваянием Лерки.
— Ты как здесь? — Она не ответила. Её взгляд был сосредоточен на лице Джамалиддина.
— Он сам хотел придти к тебе и всё сказать. А я… Не успела.
Обманывать себя дальше было бы глупостью. Я понял, почему Джамал исчез тогда из нашего дома. Почему Валерия смотрела всегда сквозь меня. Понял, на ком был остановлен её взгляд. Годами. Не понимал я одного, почему она оставалась в нашей квартире. Боялась лишать Борьку отца? Оторваться от привычного течения жизни? Боли, рождённой их общим пожаром? Быть рядом с тем, кто живёт «без кожи»? Своей привязанности? Его надрыва? Чего?!
— Ты ведь уже знала… тогда?
— Да. Я опоздала.
Комья промёрзшей земли гулко ударялись о крышку. Я слышал как что-то внутри Лерки стонало. Тихо, как ночной гудок невидимого поезда. Острая, как бритва, жалость полоснула по сердцу. Вены и сердце, рассечённые лезвием, причиняют страдания. И не известно, которые сильней. Я коснулся её руки кончиками пальцев. Не знал что сказать. Почему-то я совсем не чувствовал себя обманутым мужем.
— Ты не виновата. Я слышал, что азиаты более склонны… ну-у-у… к этому.
Закончить не успел. Моя мумия порывисто развернулась и хлёстко ударила меня окоченевшей ладонью по лицу. Может быть, той самой ладонью, которая пугала меня своим ледяным напоминанием о том, о чём мы не хотим помнить? Её лицо исказила гримаса отчаяния, ненависти, беззащитности, горя, безысходности и ещё сотни оттенков чувств, которым и названия пока не придумали. Да и вряд ли придумают. Она закричала. Животным криком зверя, вырывающего лапу из зубов капкана. Без слов. Как кричит человек, падающий в шахту лифта. Она не была мумией.
Первое время она жила у подруги. Потом переехала в комнату, которую ей оставил Джамал. Ушла к нему, чтобы стать его вдовой, чтобы начать жизнь с чистого листа. С Борькой мы видимся на нейтральной территории. Он рассказывает, что теперь мама никогда не опаздывает на его утренники.
КОШАЧЬЯ МЕСТЬ
Попасть в такую стопроцентную, безусловную, неоспоримую задницу я не чаяла. Самое паршивое было в том, что я никак не могла определиться, как же мне вести себя. С одной стороны, Ирка была моей ближайшей подругой со школьной скамьи. Сколько девичьих сладких слёз было пролито нами при непосредственном участии друг друга. Сколько тряпок куплено в складчину на студенческие стипендии. Сколько вечеров просижено с едва початой бутылкой вина и непременным выворачиванием душ.
С другой стороны… Несколько лет мелкого подлого предательства. Банального адюльтера с моим мужем. Улыбок и чмоканий в щёчку на пороге и при всём при том, как выяснилось, визгливых требований «уйти от этой суки» (от меня, то бишь).
Нелепо, глупо, как в сериале для безмозглых куриц-домохозяек. Сюжет был настолько тривиальным и затасканным, что мне даже говорить очумевшему Павлу ничего не хотелось. Сначала появилось много фраз в голове, звенящей и опустевшей от всего происходящего, а потом сознание обработало эти фразы и вынесло вердикт: «Ничего нового тут не скажешь, а произносить бразильские монологи смешно и стыдно».
– На похороны пойдёшь? – почему-то спросила я, хотя меня это не волновало.
– Нет. А ты?
– Пойду…
Помолчали.
– Я, правда, не знал, что она это сделает, – Павел был похож сейчас на пришибленного кролика.
– Не думаю, что она действительно хотела, чтоб всё так закончилось.
Снова молчание.
– Наверно, если бы уксус был разбавлен, её бы спасли.
– Наверно, – я пожала плечами. Почему-то именно в эту секунду мне стало до ужаса жалко непутёвую Ирку. Кто же закатывает истерику любовнику с требованиями уйти от жены и тут же выпивает полбутылки концентрированного уксуса? Ну, уйдёт он от меня (это я уже твёрдо решила), а её-то нет. И какой смысл ЕЙ от всего этого? Дура ты, Ирка…
Во время похорон моросил противный липкий дождик. Он облизывал бледно-розовые кружева и драпировки, в которых, как чернослив во взбитых сливках, покоилась Ирка. Лицо её было каким-то чужим: вытянутым, с неаккуратно наложенными румянами (она бы убила за такой нелепый макияж!) и каким-то беспокойным, точно она лоб наморщила. Она всегда морщила лоб и поджимала тонкие губы, когда чувствовала, что что-то идёт не так.
Я подошла к гробу. Хаос и бардак, царящий внутри меня все эти дни, вдруг прорвался потоком слёз. Было жаль Ирку, которая так глупо ушла. Не ради великой любви даже, какое там, так, ради эффектного па, непоправимых последствий которого она даже не ожидала. Жалко было Павла. В сущности, доброго, бесхребетного и совестливого. Я знала, что теперь он до конца дней своих будет клясть себя за то, что не побежал тогда на кухню за ней следом. Жаль было себя, не потому даже, что осталась теперь совсем одна, а потому, что в сердце накрепко осела копоть – нельзя верить никому. С этой копотью жить не хотелось.
За своей спиной я чувствовала неодобрительные взгляды. Наверно, кто-то из иркиной родни считал меня косвенной убийцей. Если бы я отпустила Пашку к ней или, на худой конец, развела бы свой проклятый уксус водой… Жаль, жаль. Если бы я знала, я так бы и сделала. Честно. Ни Пашка, ни концентрированный уксус не стоили иркиной жизни. Только вот… нельзя верить никому.
Моя слезинка упала на переносицу того, что недавно было моей подругой, покатилась в глазной провал и сползла с её ресниц. Точно её собственная. Прости…
Я вернулась домой, когда уже смеркалось. Автоматически свернула забытую Павлом на спинке стула рубашку и положила в комод. Потом вытащила и выбросила в мусорное ведро. Заварила чай. Включила телевизор. «Comedy Clab» – пошлость, вульгарщина, мишура и великомосковский снобизм. Переключила. Сельвестр Сталлоне с перепачканным равнодушным лицом крошил в мясо очередных кино-негодяев. Переключила. Какая-то не то мексиканка, не то бразильянка лила глицериновые слёзы, заламывала руки и провозглашала миру: «Я буду бороться за свою любовь, Карлос!». Выключила… Взяла альбом с фотографиями.
На нашей с Пашкой свадебной фотке у Ирки невозможно зелёные глаза. Лента свидетельницы со стороны невесты. Красная с золотой надписью. Взяла ножницы и отрезала часть фотографии. Там, где был Павел. Усмехнулась. Снова перед глазами замелькали заштампованные кадры из фильмов, где обманутые жёны с ненавистью кромсают фотографии. Глупо. Проверив себя на предмет этой самой ненависти, обнаружила полное отсутствие таковой и отложила альбом и ножницы. Взяла книгу и ушла в другой мир, подальше.