– Быть Богом всю оставшуюся жизнь, – закончил я, сочувственно глядя на доктора.
Он молчал. Седая борода, атрибут былого Филарета, подрагивала.
– Считаете, Максиму нужно было только это? – севшим голосом спросил он.
Я не ответил. Не сомневался – пазл в мозгу профессора уже сложился.
– Я найду его.
– Да… – Этот несчастный, проживший полжизни под землёй старик был так не похож на того Филарета, который стал для сотен людей осью мироздания, властителем Страха и Радости, Боли и Любви… Или просто наркотиком? – Если вы отыщите его, передайте, что исследования не закончены, – выдавил он. – Эксперимент в стадии наблюдений.
Дом, где я однажды уже побывал, пустовал. Не было Максима и по другим его адресам. Похоже, становиться Богом он намеревался подальше от тех, кто знал его как Хранителя мощей. Скоро в разрабатываемом мной списке контактов подозреваемого всплыла ещё одна фамилия, на которую оформлялись дарственные.
Я вылетел в Швейцарию. До деревни меня доставил сонный фуникулёр. Ещё часа три я трясся в подводе, влекомой такой же сонной мохноногой лошадкой. Время здесь остановилось. Наверно, лет триста назад по этой же заснеженной тропе среди застывших вершин, этот же крестьянин лениво погонял ту же безразличную к понуканиям кобылку.
Дверь была не заперта. Непозволительная для грядущего Божества беспечность! Я вошёл. В домике на полу, на стенах, на креслах разбросаны, развешаны, накинуты шкуры. Какое-то меховое гнездо, а не пристанище для брутальных охотников. Потрескивал камин. Натоплено так, что я невольно огляделся в поисках берёзового веника.
– Я тебя ждал, – послышался из глубины комнаты негромкий голос.
Приглядевшись, я увидел лежащего в глубоком кресле Максимиана. Вернее, Максима. Был он бледен, как вечный снег на Альпийских вершинах.
– Что ж нас бросил? – язвительно спросил я. – Мы с профессором уж соскучились.
– Шерех будет доволен. – Максим скривился в болезненной ухмылке. – Крошки ПАС за него отомстили. Недолго мне осталось. Неделя, не больше. Эти твари самовоспроизводятся куда быстрее, чем мы от них ожидали. К тому же, не гибнут. Двойной эффект, так сказать.
– Что это значит?
– Артерии и сосуды практически блокированы ПАСмассой. – Рот умирающего кривился в усмешке, но в глазах его стыл ужас. – Бинго!
– Получается, всё напрасно? – Отчего-то мне хотелось задать ему этот вопрос. – Годы ожиданий, страха, что кто-то откроет тайну Филарета… Предательство, в конце концов! – Ты ведь знал, что лаборатория будет взорвана, так?
– Всё разнюхал…
Я потёр лоб ладонью. Жара здесь была несусветная.
– Кое-что сопоставил. Почему ты тщательно прятал профессора, а сам гулял, как откинувшийся фраер. Тебя ведь никто не преследовал. А почему? Ты для них свой… они так полагали… Но ошиблись. Власть и для тебя была мёдом намазана, за неё, не глядя, ты расплатился чужими жизнями.
Максим задёргался в судорожном смехе-кашле.
– Празднуй победу, майор! Да, я работал на тех, кто принял решение уничтожить лабораторию.
– Не жаль было коллег? Не жаль их работы?
– За двумя зайцами только дураки бегают… Я выбрал Шереха и его разработки. Власть над сознанием уже сегодня могла принести дивиденды.
– Странно, ты позволял властвовать над умами профессору, а сам довольствовался ролью снабженца.
Максим повёл мутными глазами.
– Халиф на час? Нет. Я ждал большего.
– Ты дождался.
Я встал и направился к двери. Снова мне казалось, что-то сгустилось в воздухе. Что-то, стыдливо называемое людьми наказанием, а Тем, Кто Над – Карой. Там, где чёрным дымом из потухающего камина клубилась Кара, наказание смысла не имело.
С исчезновением Максимиана, рассеялась и наша паства. Какое-то время подсевшие на бинауральный наркотик прихожане являлись к церкви. Ждали. Взывали к небесам, печально смотрящим на них сквозь дыру в потолке. Филарет не появлялся.
'Старец' часами сидел в лаборатории, уставившись замёрзшим взглядом в тёмные мониторы. Выходить из своего подземелья отказывался. Думаю, он был прав. Охота на него срока давности не имела. Я привозил продукты, но снабдить материалами для продолжения исследований, естественно, не мог. Не было у меня ни тех денег, которыми вертел Максим, ни связей. А, главное, не было уверенности, что поиски стоит продолжать. От пищи Шерех отказывался. По-моему, так он решил распрощаться с прошедшей мимо него жизнью. На все увещевания лишь отмахивался. Дело приняло угрожающий оборот.
Как-то раз, подъехав к церкви, я увидел доктора. Он стоял на вершине разрушенного барабана и смотрел вдаль. Снова на нём было длинное рубище, мешком свисающее с исхудавших плеч.
– Что вы ещё придумали?! – заорал я.
Объяснять свои намерения профессор не стал. Они были очевидны. Вместо этого велел спуститься в лабораторию, принести один из пронумерованных контейнеров и шприц. Я выполнил распоряжение.
– Вводите! – приказал он. – В вену колите. Надеюсь, они у вас хорошие.
– Зачем? – Я пытался затянуть разговор и отвлечь старика.
– Я уничтожил записи, – простонал профессор. – Это был срыв, глупость! Я жалею об этом. Людям нужны бинауральные технологии. Моё поражение ни о чём не говорит. Мне просто не повезло. Но мне удалось собрать последний материал и синтезировать препарат. Тот, с недельным сроком действия. Спасите его! Через двое суток вне среды ПАС-частицы погибнут. Введите их себе и езжайте в НИИ, найдите академика Рюмина! Просите, требуйте… Делайте что-нибудь!
Передо мной был безумец. Одержимый, забывший о погибшем академике, лаборатории и своей жизни.
– Доктор, спускайтесь! Поедем в НИИ вместе, вы продолжите работу…
– Я ухожу! – Шерех тряхнул спутанными космами. – Я дал обет. Колите же!
И я вколол. Зачем? Просто потому что на церковном барабане стоял человек, и человек этот непременно шагнул бы, не сделай я что-то для его спасения.
По венам понеслись сотни тысяч крошечных машин, управляемых моим сознанием и способных управлять сознанием других. Я не задумывался, как манипулировать ими. Так не задумывается новорождённый, что надо делать, чтобы сжать кулак. Я заговорил. Не помню, о чём.
Не всё ли равно?
Скоро на церковном барабане стоял смеющийся, абсолютно счастливый старик. Он был счастлив, несмотря на то, что его жизнь закончилась крахом. Смеялся, невзирая на то, что до сих пор не знал – добру или злу посвятил свой труд и талант. Хохотал, забыв, что единственный человек, которому он верил, оказался подлецом. Он был счастлив, потому что я велел ему в этот миг быть счастливым.
От этого смеха – страшного, явившегося из чуждой старику жизни – по спине у меня ползли мурашки.
Амая протянула мне тост, густо намазанный апельсиновым джемом.
– Опять проверяешь? – Я погрозил ей пальцем.
Она не улыбнулась. Вглядывалась в моё лицо так, словно силилась прочитать на нём набранный мелким шрифтом текст.