– Не хочу я бороться, – отмахнулась я. – За что бороться? За квадратные метры? Дак на них что-то особого счастья я не чувствую. Даже вот если бы у меня не моя нора была, а… янтарная комната, допустим. Один фиг. За любовь? Тоже, знаешь ли… если любви нет, бороться бесполезно. А, если есть – чего и бороться за неё? Много вон ты выиграла от своей борьбы? Счастье тоже так – или оно есть, или нет. Бороться не имеет смысла, только силы растратишь, да в шуме и мышиной возне всю жизнь проносишься.
– Ох и дура ты, подруга, – Кошка укоризненно покачала головой. – Дурой жила, живёшь и помрёшь дурой. Всё всем раздала, а сама вот тут сидишь.
– Сижу, ага. И, знаешь, Ирка, мне тут хорошо. Так хорошо, как не будет нигде и ни с кем, из кого или чего я отдала. Я тут свободна… от всего.
– Нашла чему радоваться!
Мы долго сидели молча. Вдыхали запах майского ультрамарина и бесконечности. Неожиданно Ирка поднялась на лапы и потянулась всем кошачьим телом.
– Женился, значит, говоришь Пашка?
– Женился.
– А когда?
– Да к Новому Году, вроде…
– Дрянь! Полгода не прошло, как я…
– Да ладно тебе, Ир.
– Это тебе ладно, а мне не ладно! – иркина шерсть встала дыбом, глаза превратились в две светящиеся изумрудным страшным светом щёлки.
– Даже сейчас успокоиться не можешь…
-Я теперь из-за него никогда успокоиться не смогу! – прошипела Кошка. – Успокоиться… хм… упокоиться…
– Ириш, да при чём тут он? Ты же сама…
– Ну, хватит!
Иркина злоба начинала меня раздражать. Даже теперь, будучи по ТУ сторону, она всё цеплялась за что-то временное. Бесилась. Пыталась вскочить в уходящий поезд. Жаждала мести. А ведь ей дано куда больше… она свободна. Кошка не скована никакими человеческими условностями, но может при этом, как и мы, ощущать эти майские запахи. Кошке никто не лжёт. Кошки не умеют плести интриг. Кошка засыпает там, где ей нравится а, проснувшись, идёт, куда вздумается. А, главное, все крыше мира принадлежат кошкам…
– Хочешь, я дам тебе своё тело на недельку? – моё предложение прозвучало дико, но почему-то я даже не сомневалась, что это в нашей власти.
Ирка посмотрела на меня с долей ужаса. Но всё же основной огонь в этих знакомых зелёных глазах был зажжён надеждой.
– Ты это серьёзно?! И ты бы…
– Почему нет? Тебе же хочется доделать что-то в образе человечьем.
– Очень…
Я выгнула спину и с наслаждением потянулась. Кошачье тело было мне впору. Оно было гибким и ловким, только и прыгать с крыши на крышу. А кошачье обоняние улавливало такие тончайшие нюансы ароматов, что в том неуютном человеческом теле мне и не снились. А кошачье зрение? А это чувство пружин в мягких невесомых лапах?! А это удивительное Знание, что весь мир принадлежит тебе?!! Что ты свободен в нём…
Через неделю, как и было условленно, я снова явилась на эту крышу. Ирка нетерпеливо ходила взад-вперёд, она ждала меня. Морщила, как она привыкла, когда-то МОЙ лоб… Видимо, неделя в моей шкуре наделала ей много бед.
Я хищно подглядывала за ней из-за трубы ещё минут сорок. А потом мягкими, пружинистыми прыжками понеслась прочь, восторженно упиваясь лёгкостью движений и ароматами ночи. Скоро лето.
Никому нельзя верить. Никому нельзя верить, Ира! Никому!!!
Наша группа прибыла через сутки. Говорят, человек привыкает ко всему. Но к этому тяжёлому, непрекращающемуся стону над руинами привыкнуть невозможно. Кажется, стонет сама израненная земля. Рыдает над своими детьми. Виновата ли она в том, что её порой начинает бить страшная агония — семь, восемь, девять баллов по шкале Рихтера. Развалины, взрывы, удушливый запах ползущего за ветром газа… Среди этого апокалипсиса люди. Они бродят, как потерянные, обескураженные тени; они мечутся с тягучим, вынимающим сердце воем; они сидят закоченевшими изваяниями над телами погибших близких. Мы едем через огненное марево к объекту. Там будет то же: распахнутые навстречу глаза, залитые горем, ужасом или надеждой. Тяжёлая техника идёт следом за нами.
Едва наша машина остановилась, ко мне кинулась растрёпанная женщина с обезумевшим, почерневшим от неистового ожидания лицом. Она вцепилась в мой рукав так, точно это был страховочный канат, удерживающий её над бездонной пропастью. Суставы на пальцах белые с вздувшимися фиолетово-чёрными сосудами. Женщина что-то быстро-быстро говорила на незнакомом мне языке, вскрикивала, взмахивала гривой спутавшихся, покрытых белёсой пылью волос.
— Я не понимаю! — эту фразу я повторял снова и снова. Она не слышала. Только кричала и тянула меня по направлению к зловещей пирамиде, за секунды воздвигнутой из обломков многоквартирного дома судорогой сейсмоактивной земли. Я схватил её за плечи, тряхнул. Она уставилась на меня непонимающим, остановившимся взглядом. Таких огромных глаз я никогда в своей жизни не видел. — Вы говорите по-русски?
— Дочь, там моя дочь, — выдохнула она без малейшего акцента.
— Мы уже ведём работы. Вам нужна помощь? Подойдите к тому мужчине, он сделает вам укол.
— Вы не понимаете! Я вышла только в магазин. На полчаса. А они были дома, — она снова начинала впадать в истерическое возбуждение. — Муж и сын. Они погибли. А моя девочка жива. Вы не понимаете! Я вас прошу, скорее!
Женщина карабкалась по бетонным останкам с неистовым проворством серны, преследуемой стаей гончих псов. Я, мужчина привычный к физическим перегрузкам, едва поспевал за ней.
Сложившийся карточный домик. Под изломанными «картами» железобетонных плит люди — спрессованные тоннами камня, разорванные погнувшейся арматурой. Некоторые из них ещё живые.
На самой вершине пирамиды покоится одна из таких многотонных «карт». На ней, внахлёст, ещё одна, расколовшаяся посредине. Она всплеснулась гибельной серой волной. Надорванный дикой разрушительной силой край смотрит в небо где-то у горизонта. Между этими гигантскими «картами» я увидел зажатое тело девочки лет десяти. Свободными оставалась только верхняя часть туловища, примерно до пояса. Иссиня-бледное лицо. Такие же громадные, опустошённые ужасом и болью глаза, как у матери. Внутри меня что-то оборвалось, похолодело. Девочка была не только жива, но и в сознании. Видимо, бетонная махина лишь придавила её, а не переломила пополам. Что хуже, неизвестно. Быстрая смерть всегда казалась мне более гуманной.
Увидев женщину, девочка закричала. Мать опустилась возле неё на колени и принялась обеими руками гладить белые от бетонной пыли волосы. Что-то торопливо шептала ей, порывисто и невесомо целовала искажённое мукой лицо. Потом резко обернулась ко мне, её губы искривились.
— Делайте же что-нибудь!
Я начал осматривать девочку. Что я мог сделать? Самое распространённое в этих ситуациях — синдром длительного сдавления. Тонны бетона перекрывают ток крови, начинается отмирание тканей. По сути, половина её уже мертва. Я открыл сумку, набрал в шприц обезболивающее, самое сильное, какое было в моём распоряжении. То, что выдаётся только по красным рецептам. Больше ничем помочь я не мог. Взгляд девочки начал обретать осмысленность. Я вскрыл ещё одну ампулу — успокоительное.