— Да скорее же вы! — выкрикнула мне в лицо женщина, вскакивая на ноги. — Позовите кого-нибудь, поднимите эту плиту! Ей же больно!
Я крепко взял её за плечи. Отвёл в сторону.
— Вы можете меня выслушать?
Женщина потрясла головой, точно хотела стряхнуть с себя ползущую панику. Кажется, ей это удалось.
— Простите…
— Вы знаете, что такое СДС?
— Нет.
— Когда человеческое тело находится длительное время под таким грузом, оно начинает…
— Так снимите его!
— После того как мы снимем груз, она проживёт минут двадцать, не более, — я стиснул плечи женщины ещё сильнее. Реакция могла быть самой неожиданной.
Женщина посмотрела на меня недоумевающими глазами. Точно я сказал что-то на иностранном языке. Смотрела долго. Словно ждала, что сейчас я скажу заветное НО. Я молчал. Наконец спросила:
— А, если не снимать?
— Иногда до нескольких суток. Давящая масса предотвращает доступ токсинов к сердцу и мозгу.
— Но есть же какой-то выход… — Голос стал бесцветным. Она не спрашивала. Она утверждала.
Я покачал головой.
— Только экстренная ампутация, но за такое короткое время и в полевых условиях мы не в силах этого сделать.
Женщина отвернулась и посмотрела на дочь. Сильные препараты уже начали действовать. Казалось, она дремала, накрытая жутким, смертоносным одеялом.
— Тогда я побуду с ней эти несколько суток, — мать снова не спрашивала. По её севшему голосу было понятно, никакая тяжёлая техника не сможет сдвинуть её с места. Она врастёт в груду разбитых панелей и проведёт эти часы у каменной постели дочери.
— Послушайте, — выговорить то, что я должен был выговорить, всё равно, что расстрелять в упор эту хрупкую, раздавленную горем женщину — под завалом, вероятно, есть живые люди… Счёт может идти на минуты.
Она вскинула на меня свои запредельные бездонные глаза.
— Нет!!! — женщина вырвалась и бросилась к дочери.
Пока есть надежда, что хоть кто-то жив под нагромождением обломков, завал разбирается вручную. Только в крайнем случае, когда требуется поднять фрагмент стены весом в сотни килограммов, с величайшей осторожностью подводится техника. Мы поднимали глыбы, разгребали щебень, в который превратился дом, где кто-то когда-то был счастлив. То и дело подавалась команда заглушить все работающие двигатели, чтобы вслушаться в звуки, пробивающиеся из-под груды камней и искорёженного железа. Тогда над этим жутким курганом повисала напряжённая тишина. Для одних минута надежды. Для других минута молчания по тем, кто уже никогда не сможет подать голос, застонать, попросить о помощи. Смолкали даже рыдания. Только безмолвные лучи прожекторов метались по серым, равнодушным осколкам, по вспенивающимся там и сям обрывкам ткани, по разбитым стёклам окон и плафонов. Кто сказал, что к этому можно привыкнуть?
Женщина подошла ко мне. Снова коснулась дрожащими пальцами рукава.
— Вы уверены, что довезти до больницы её невозможно?
Я вздохнул и сжал её холодную кисть. Моё молчание она поняла.
— Там кто-то есть…
— Где?
— Под нижней плитой. Кто-то стонет.
Миллиметр за миллиметром поднималась плита. Как только зазор оказался достаточным, мы вытащили девочку и уложили на носилки, накрыв тёплым байковым одеялом. Мать шла рядом с носилками, держа безвольно свисающую руку дочери. Женщина не плакала. Неотрывно смотрела на лицо угасающего ребёнка и тихо-тихо шелестела что-то, мешая русские слова со словами на родном языке. Лицо было спокойное, ласковое. Губы тронуты едва заметной улыбкой. Девочка сонными глазами смотрела на мать.
Мы поставили носилки за ограждённым периметром. Некоторое время я поднимал голову и видел две залитые лучами мощной осветительной аппаратуры фигуры: лежащую детскую и сгорбившуюся над ней женскую. Женщина гладила голову дочери, точно спать укладывала. Видимо, продолжала что-то нашёптывать. Может быть, рассказывала последнюю сказку. А, может быть, описывала прекрасный рассвет, который встретят вместе, когда всё закончится, и они поедут к морю.
Из руин, увенчанных поднятыми плитами, нам удалось извлечь четырёх человек. Трое из них: мужчина средних лет, молодая девушка и подросток — были живы. Стонала, когда приходила в себя, девушка. Металлические прутья панельной сетки прошили её почти насквозь. Но организм сильный, может быть, и справится. Мужчина был без сознания. Черепно-мозговая. Не выживет. Парнишка почти не пострадал, так, пара переломов и, конечно, шок.
Я поднял голову, чтобы ещё раз взглянуть на мать, отдавшую этим людям последние часы со своим умирающим ребёнком. Увидел, как она накрывает лицо девочки краем одеяла…
Снова объявили звуковую паузу.
Вставало солнце. Женщина поднялась и повернула лицо к розовеющему горизонту. Первые лучи коснулись её растрёпанных волос, сомкнулись светящимся ореолом, засияли.
Православной ли была та женщина, мусульманкой или исповедовала другие религии — мне не известно. Вполне вероятно, что она верила в какие-то иные Силы. Только теперь, когда я смотрю на иконы Божьей Матери, в Её огромные печально-ласковые глаза — вспоминаю её. И лик Богородицы перестаёт казаться недосягаемым для наших чаяний и мольбы, отрешённым от суетной жизни простых смертных. А ещё я теперь точно знаю, что люди созданы по образу и подобию.
ДЫМ БЕЗ ОГНЯ
Аркашка досадливо сморщился. Ошибки быть не могло — короткая спичка. Вообще-то, он всегда был везучим. Например, когда он поскользнулся на мокрой после дождя крыше сарая и громыхнулся оземь — не убился. Только новые штаны порвал, зацепившись о ржавый гвоздь, торчащий из покосившегося забора. Мамка здорово наподдала, но потом штаны зашила и успокоилась. Она хорошая, добрая. От неё всегда пахнет свежевыпеченным хлебом, потому что работает она на хлебозаводе. Или вот папка… Папка вернулся с войны без обеих ног. Большей половине аркашкиных приятелей повезло меньше. Хоть Аркашка и был тогда ещё маленький и глупый, но помнил, как то одна, то другая из их соседок выла дурным голосом, сжимая в трясущемся кулаке жёлтый прямоугольник похоронки. Виной всему был карикатурный человечек с дурацкими усами щёточкой — Гитлер. Аркашка стиснул кулаки до белых косточек, чтобы сдержать обиженные слёзы. Короткая спичка означала, что в игре в войнушку ему выпало быть самым ненавистным персонажем, предводителем фашистов. Рядом толпилась кучка понурых приятелей, которым предстояло исполнять роли вражеского войска. Ничего не попишешь. Каждый день везти не может. Не всегда получается быть отважным красным командиром, ведущим в бой с криком «Ура!» «наших». Те, кому повезло больше, восторженно прыгали рядом, орали что-то на разные лады, короче говоря, праздновали заранее определённую победу.
Аркашка вздохнул и принялся строить в ряд своих опечаленных солдат. Задрав вверх правую руку, он вяло буркнул: «Хай Гитлер, мои верные солдаты!». «Хай Гитлер», нестройно отозвались те. Агитатор из Аркашки был никакой. Какие колдовские заклятья могли выкрикивать фашисты, что им удалось оболванить такую уйму народу, он не знал. Но пропагандистская часть входила в условия игры, приходилось мириться. Спотыкаясь на каждом слове, спасался он одним — таращил карие глазёнки и, кривляясь, выпаливал хрестоматийное «Хай Гитлер!». Всё равно никто не слушал. Всем не терпелось скорее окунуться в сражение.