Ольга грустно смотрела во двор, накручивая на палец короткие светлые волосы. Если бы у неё волосы были, как у Тамарки, чёрные, вьющиеся на висках тугими колечками… Сейчас этот чумазый пострелёнок, что-то горланящий перед кучкой таких же оборванных сорванцов, был бы её сыном. И как вышло, что шустрая Тамарка нарисовалась на безоблачном горизонте её с Михаилом отношений? Влетела, подобно свистящей авиабомбе. Хохотала громко и заливисто. Трясла широким подолом. Чертовкой отплясывала во дворе, когда пьяненький дядя Костя играл на старом баяне. И Мишка не «спёкся».
Ольга вздохнула и прислушалась к тому, что выкрикивал во дворе пацанёнок, так похожий на её Мишку. Точнее, уже давным-давно не её .
Если ночью во дворе раздавался негромкий звук подъезжающей машины, в оконных амбразурах начинали появляться осторожные тени. Вздрагивающие силуэты за лёгкими занавесками исчезали только, когда один из подъездов многоквартирного дома выпускал быструю и бесшумную, как летучие мыши, группу людей. Лишь бы эти хозяева ночи не затянули за собой в темноту твоего мужа, отца, мать, брата.
В эту, пахнущую мокрой черёмухой, ночь вынесли человеческий обрубок. Следом уверенно шагал мужчина с военной выправкой, неся в руках протезы и костыли. Силуэты за занавесками, колыхнулись, точно хором издали облегчённый вздох. Ночные гости на этот раз к ним не завернули.
Тамара вышла из дома, гордо распрямив плечи. Осанка сильно контрастировала с опухшими красными веками, но была вполне убедительна.
— Здрасьте! — кивнула она сбившимся в стайку старушкам, непременным атрибутам любого московского дворика. Улыбнулась. Баба Нюра единственная из всей кучки что-то шамкнула в ответ и испуганно отвернулась. Её товарки принялись громко обсуждать ожидаемое понижение цен на сахар.
Тамара прошла мимо и спиной ощутила сверлящие взгляды между лопаток. Жизнерадостные возгласы в честь заботливого правительства, звякнув ещё пару раз, превратились в густой, свистящий шепоток. Она не стала прислушиваться. И так знала, о чём они…
— У тебя правда папку арестовали? — насупился аркашкин закадычный дружок Васька и надкусил утащенную с кухонного стола соседки по коммуналке тёти Люды горбушку чёрного хлеба.
— И вовсе не арестовали, а вызвали на инструктаж! — запальчиво крикнул Аркашка. Этот вопрос ему с детской непосредственностью задавали сегодня один за другим все дворовые пацаны. — Папка всё про войну знает, вот его и вызвали.
— Ха! Ври больше! — Васька замахал ногами в воздухе, свесив их с прогнившей крыши сарая. С тех пор, как Аркашка навернулся отсюда, место считалось опасным и, естественно, от этого очень популярным в мальчишечьей среде.
Аркадий набрал в лёгкие должное количество воздуха, чтобы швырнуть в лицо приятелю все материнские доводы. Если это не возымеет действия, надо бы просто дать ему в зубы. А, может быть, вернее сразу отвесить дружку «леща»? Обычно такой весомый аргумент у дружка дополнительных вопросов не вызывал. Пока Аркашка раздумывал, из форточки на втором этаже появилось красное от негодования лицо тёти Светы, васькиной матери.
— Сколько я тебе говорила, не лазай по крышам! Я тебе говорила или нет, неслух окаянный! Слазь быстро, говорю! И домой немедленно!
— Тьфу, ты, — сквозь зубы сплюнул Васька. — Совсем озверела. Ладно, я пойду, а то всыплет.
— Ага… — Аркашка шмыгнул носом. В свои одиннадцать он накрепко усвоил, что с сердитыми женщинами лучше не спорить. Даже, если это твоя мать.
Васька ужом скользнул на землю и вдруг крикнул, задрав вверх облупившийся на солнце, конопатый нос:
— А папку у тебя арестовали!
Аркадий задохнулся от предательского удара и принялся сползал с крыши, чтобы всё-таки врезать дружку по немытой шее, но легконогий Васька уже исчез за тяжёлыми дверями подъезда.
Где-то орали товарищи по игре в войнушку. Сегодня Вока, старший из них, авторитетно заявил, что водиться с врагами народа они не намерены. Версия об инструктаже была обнулена коротким — вали отсюда.
Аркашка помнил, что не так давно и он свирепел, когда еврейчик Ося, чьего отца вывели ночью из подъезда, бубнил о том, что его папа вовсе никакой не враг. Аркашу бесило, что он, сын героя, вынужден дышать одним воздухом с вражиной. Просто так никого ведь не сажали в тюрьму. Сталин выиграл войну, а, следовательно, мудрее и справедливее его нет человека на всём белом свете! Потом маленький пухлощёкий Ося куда-то исчез. Поговаривали, что они с матерью уехали далеко-далеко. Потом уехал Колька с тёткой. И Славик. Многие уехали.
На вонючей коммунальной кухне мать что-то зло мешала в кастрюльке. Аркашка уселся на шаткий табурет рядом.
— Мам…
— Не лезь под руку! — Он остолбенел. Такого голоса он у матери никогда не слышал.
— Я не лезу… — шмыгнул он озадаченно, но продолжил. Вопрос слишком мучил его. — Мам, а нашего папу арестовали?
Тамара резко обернулась к сыну, сжав в руке погнутый половник. Её глаза сверкали, губы были некрасиво искривлены.
— Замолчи! — крикнула она так, что у Аркашки загудело в ушах, он съёжился, точно ждал удара.
На пороге с грудой тарелок появилась соседка тётя Глаша. Она частенько угощала Аркашку вкусными оладьями, состряпанными бог весть из чего. С мукой во время войны было туго, но домовитая Глафира умудрялась наполнить квартиру умопомрачительными ароматами довоенной кухни и в этих условиях. За ней тащилась её дочка Катюшка, существо довольно симпатичное, но презренное, поскольку девчонка. Катюшка питала к соседу недвусмысленную благосклонность, поэтому Аркадий её стеснялся. Но сейчас ему хотелось отвлечься от болезненной дрожи внутри, порождённой криком матери.
— Катька, у меня самолёт есть, — похвастал он. — Я сам сделал. Хочешь посмотреть?
Действительно, пока он сидел на крыше сарая, пытаясь не вслушиваться в вопли поглощённых игрой бывших товарищей, он выстругивал отцовским ножом нечто несуразное. Мысли были слишком далеко, чтобы конструировать что-то всерьёз. Спустя некоторое время он всё же сумел сконцентрировать внимание и решил, что это самолёт.
Катюша прижалась к матери и недоверчиво воззрилась огромными глазищами чайного цвета на мальчишку.
— Мне мама не разрешает… — наконец, прошептала она и спрятала лицо в цветастом ситце материнского халата.
— Почему?
Тётя Глаша фыркнула и, величаво развернувшись, поплыла прочь из кухни, не сказав ни Аркашке, ни Тамаре ни слова. Грязную посуду она унесла с собой. Мать отвернулась к кастрюле и продолжила свою стряпню. Зря, есть Аркашке совсем не хотелось.
Через две недели Тамару арестовали.
Большой красивый мужчина в погонах смотрел на Аркашку светло и ласково.
— Я понимаю, Аркадий, — глубоким баритоном говорил он — ты любишь своих маму и папу, поэтому не хочешь говорить о них что-то плохое. Так?
Аркашка не доставал с высокого стула ногами пол и поэтому поджимал их под деревянно-кожаную седушку.