Я пригляделся. Фотокор ворочался, зажатый в узкой щели «шкуродёра», разделяющего два грота. Тесные лазы, сдавленные со всех сторон каменными сводами, так называют не зря. Протискиваться сквозь «шкуродёр» приходится порой лёжа, втянув живот. Шкура при этом, действительно, может сильно пострадать.
— Туда шли, пролез же! — подбодрил я начавшего паниковать собрата.
— Не видно ни черта! — Валерка старался казаться спокойным, но в голосе сквозили истерические призвуки. Луч моего закреплённого на каске фонарика с трудом нащупывал подошвы его высоких ботинок. Бесчувственные объятия многотонных глыб, темень, невообразимая человеческому сознанию глубина — мало кто останется невозмутим. А мы, к тому же, не профи.
— Давай назад!
— Никак!
Путь к выходу накрепко замурован стокилограммовой тушей. Холодные, влажные ладони страха погладили меня по затылку.
— Мягкие породы осели, — донёсся до меня встревоженный голос Зураба. Он находился по ту сторону живой «пробки». Наш юркий, как ласка, проводник, указывая дорогу, проскользнул по каменным родовым путям, точно по маслу. Надо же было толстяку Валерке идти вторым. — Сейчас…
— Темнотища тут, как… — Валерий выругался. Имей равнодушные своды уши, осыпались бы со стыда. — Погоди, подсвечу.
Послышалась возня и предостерегающий вопль Зураба. Крик сменился рокотом рушащегося мира. Казалось, кто-то безжалостный включил миксер, в котором взбивался коктейль из оглушительного грохота, огня, наших тел и боли. Обезумевший зверь заметался во мне, пытаясь вырваться из гранитной ловушки, из обжигающего шара, из «девятого вала» камней, из собственной шкуры…
Очнулся я от монотонно вонзающейся в шею иглы и холода. Вокруг черно, точно меня законопатили в остывшей угольной топке. В ушах ватные комья тишины. Болело всё до кончиков ногтей. Я пошевелился. Это мне удалось, значит, позвоночник цел. Потрогал каску. Фонарь не разбит. Вероятно, от броска просто отошли контакты. Я принялся вслепую колдовать над единственно возможным источником света. Скоро пространство озарил мутный луч. Впереди на расстоянии метра стена. По ней стекает струйка тёмной, похожей на кровь воды. Такие же стылые капли с тупым упорством падают на шею. Справа — стена. Слева — тоже. Хоронить в гробу меня не придётся. Пещера позаботилась о каменном саркофаге. Видно, в назидание тем, кто ещё мечтает вынести на свет божий её тайны.
Я закрыл глаза.
— Эй, — долетел до меня поглощаемый алебастровыми толщами, голос.
— Зураб!
Брызгами шампанского ударила в мозг надежда. Беспричинная, животная, бессмысленная. Что такое простой человек против многотонного капкана окруживших меня глыб.
— Цел?
— Вроде… А ты?
— Валерку накрыло.
Я сжал зубы. Наивный увалень Валерка. С каким ликованием он совал нам под нос дисплей своей чудо-камеры. Он предвкушал, как многоцветные снимки вспыхнут на стенах сто лет не ремонтированного дома культуры. Его понурые земляки восхищённо затаят дыхание, увидев роскошные соцветия минералов, распустившиеся в вечном мраке и, может быть, что-то изменится в их сером мирке. Не вышел каменный цветок, Данила-мастер. Ревнива Медной Горы Хозяйка.
Я набрал в лёгкие быстро перерабатывающийся в углекислоту кислород.
— Что случилось?!
Судя по рассыпчатому звуку падающих камней, инструктор пытался подобраться ближе. Голос стал отчётливей.
— Газ, — коротко ответил он. — Предупреждал ведь, никакого открытого огня! А он… зажигалку…
— Финиш? — Чтобы тоскливый вой моего внутреннего зверя не прорвался наружу, я постарался сказать это равнодушно. Зураб молчал. Я понял. — Ладно, ты давай… Иди за помощью. У меня тут воздуха с гулькин хрен. — Тишина в ответ мне не понравилась. — Зураб!
— А?
— Иди, говорю!
— Иду. Ты там как, продержишься?
— У меня есть выбор?
— Ладно… Жратва-то есть?
— Банка тушёнки.
— Не лопай сразу. Пока то, да сё… А вода?
— Воды залейся, — я поёжился. Вся амуниция была насквозь пропитана обжигающе-холодной влагой. Как будущий медик говорю, пневмония у меня в кармане.
Прошло несколько часов. Видимо, чтобы связаться по рации с лагерем, Зурабу приходилось проделывать неблизкий путь. Дышать становилось всё трудней. Стараясь отвлечься, я вскрыл банку и принялся есть. Сколько понадобится времени, чтобы спасатели добрались сюда со своей техникой? Как будут сражаться с гигантской глыбой, отгородившей меня от последнего шанса увидеть небо? Не взрывать же… Не надо об этом думать. Меня трясло.
Часов через десять голова начала выделывать в пространстве нелепые кульбиты. В ушах звенело. Кислородное голодание. Память крутила невесёлые ролики о заживо погребённых, ломающих ногти о деревянную крышку, поседевших…
— Зураб, — позвал я, не надеясь на ответ. Мне нужно было слышать человеческий голос. И тут я разобрал какое-то шевеление. Господи, спасибо тебе!
— Живой? — Инструктор едва переводил дыхание.
— Ну, что там?
— Нормально. Скоро будут.
— Я думал, ты не вернёшься. Карту им дашь и всё.
— Гонишь меня что ли? — Голос из-за каменной стены усмехнулся.
— Хреново мне…
— Я это… короче, там вход завалило. Так что тут буду. Они завал разберут и скоренько нарисуются.
— Найдут? Лабиринты-то…
— А рация? Да и пошмыгаю туда-сюда. Всё равно делать нечего. Новости тебе докладывать буду. Не дрейфь. У меня и не такое бывало. Помню вот…
Голос Зураба отдавался в мозгу колоколом. Воздух неумолимо превращался в тошнотворный тепловатый кисель. Жижа заполняла лёгкие. Я захлёбывался ею, как в детстве, когда тонул в глинистом карьере.
— Эй, — глотка точно войлоком забита. — Кранты, кажется…
— Кончай пургу гнать! Скоро придут. Между прочим, если подходить с практической точки зрения, тебе повезло, — голос перемежался с лязгом металла о камень. Мудрит там что-то инструктор.
— Неужели? — проклацал я не попадающими от холода друг на друга зубами.
— Есть такая метода: приходишь к психологу, ничего не радует, жизнь — дерьмо, все люди — свиньи, и солнце — долбанный фонарь, где-то так…
— Депрессия, — подсказал я. — И что?
— Посылает он тебя копать хорошую такую ямину. Укрепляешь, конечно, как следует, подстилочку туда и укладываешься. Всё путём, человечек тебя какой-нибудь страхует. Он же тебе настил сделает, землёй припорошит. Получается комфортабельная могилка.
— Бред!