Китайским императором я почувствовал себя гораздо раньше. Голод, помноженный на кислородную недостаточность, уложил меня уже через три дня. Зураб пару раз приносил новости от команды спасателей — работы идут полным ходом, но чёртов завал оказался коварней, чем сначала о нём думали. Иногда до меня долетал голос инструктора, бубнящий что-то по рации. Вообще-то есть уже не хотелось. Я почти всё время спал. Хоть и врач-недоучка, симптоматику я определил. Ко всем неприятностям добавилась ожидаемая с первого дня заточения пневмония. Глупо в двадцать первом веке окочуриться от банального воспаления лёгких. Но я всегда был оригиналом. И это каникулы?!
— Ты тут? — Веки весили не меньше десятка тонн. Интересно, какая температура? Наверно, тривиальный термометр взорвался бы.
— А где мне быть? — отозвался Зураб еле слышно. Его полушёпот в последние дни мне очень не нравился.
— Простыл?
— Похоже.
— Если выберемся, больше никаких пещер. К чёрту человечество и всех микроорганизмов вместе взятых. Умные люди брюхо греют на приморском песочке …
— При чём тут человечество?
Я собрался с силами и вкратце поведал Зурабу свои наполеоновские планы, относительно пещерно-подводных тварей, обходящихся без света, кислорода и всего прочего. Это помогло отвлечься от многоликих извивающихся глюков. Глаза от жара кипели. Как, впрочем, и мозг. Эти окаянные представители организма услужливо рисовали на фоне кромешной тьмы истошно-пёстрые сюрреалистические картины. Скоро встречусь с Сальвадором Дали и непременно поделюсь впечатлениями.
— Короче, если дело не даётся — не твоё это дело, — подвёл я итог.
— У меня дед охотник был. Говорил, чтобы с первого выстрела птице в глаз попадать, придётся сначала сто раз промахнуться. По-твоему, что такое неудача?
— Ну… — я задумался — поражение, наверно.
— Дед говорил, неудача это друг.
— Софисты…
—А?
— Хрень, говорю!
Мой интеллект бастовал. Требовал тепла, еды, кислорода и движения. По заверениям Зураба, регулярно общающегося с рацией, спасатели должны явиться с минуты на минуту. Я боялся отключиться и поэтому всеми силами цеплялся за разговор.
— Неудача — честный советчик. Прикидываешь так и эдак, что делал неправильно. Почему в глаз птице не попал? Рука дрогнула? Укрепи руку. Или в летящую птицу стрелял, да не рассчитал, что она вверх уйдёт? В другой раз учти. Сильный так и поступает. А что делает слабый?
— Покупает птицу в магазине, — из последних сил сострил я.
— Вроде того. Говорит, что он неудачник и больше не ходит на охоту.
— Ведёшь к тому, что я должен продолжить штурмовать эти паршивые норы?
— Сдаётся мне, твоя цель не покорение пещер…
Когда меня извлекли на свет, о существовании которого я начал уже забывать, Зураба я не увидел.
— Где Зураб? — Язык ворочался с трудом. Сознание мерцало.
— В больнице, где же ещё? — пожал плечом высокий парень, пытаясь найти мою вену. Вены спались, ему было не до болтовни.
— Истощение?
— Истощение — ладно, а вот сепсис. Гангрены боимся.
— Гангрены?
— Ну, да. Ноги все переломаны.
Меня точно током ударило. Значит…
— А… как вы… нас?
— Нашли-то? На вторые сутки начали поиски. Пещеру знаем, а куда вас понесло, без понятия. Там же лабиринт чистый. Считай, повезло. Найди без рации-то.
— Что?! Была рация! Зурик же с вами…
Парень посмотрел на меня встревожено, не брежу ли. Я не бредил.
— Разбита у него рация.
Уплывая, я успел отметить про себя отсутствие большого количества техники, обещанной Зурабом. Вход в пещеру не носил никаких следов завала. Рыженьких девушек в команде также не наблюдалось. Меня мутило, мысли путались. С рыбалкой покончено. А если бы в тот день я не услышал, что помощь вот-вот придёт? Неделя в склепе. Я охотник, бью птицу в глаз с одного выстрела. Гладкая рукоять ножа. Летящую птицу ножом не убьёшь. Кого я хотел убить ножом? Не говорить больному, что он обречён. Или кто-то имеет право знать? Кто? Откуда ветка?
Жизнь завертела. С Зурабом мне больше встретиться не довелось. Сначала он укатил в экспедицию, потом за границу, затем следы затерялись. Я сумел отыскать его знакомого в том городке, откуда мы отправились на штурм злосчастной пещеры. Позвонил, долго расспрашивал о Зурабе. Информации у того почти не было. Рассказывал больше о совместных вылазках в гости к Медной Горы Хозяйке.
— Суеверный такой, — хохотнул в трубку мой невидимый собеседник. — Каждый раз перед входом в пещеры веточку сламывал. Талисман, вроде. Говорил, помогало.
— Помогало, — подтвердил я и глянул на раскрытый атлас по микробиологии.
Надёжные фляги, которые не выпустят ни одного из хитроумных микроорганизмов, я уже купил.
Что-то больно и звонко лопнуло в солнечном сплетении. Славка понял — так из человеческого существа вырывается жизнь. Вернее, понять это никому не дано. Это можно только ощутить всеми своими ускользающими инстинктами. Просто в последнюю секунду человек удивляется — как, и это всё?! Послышался гулкий удар и хруст. Славка вскрикнул. Или это был Валерка?
Иногда они ясно понимали, кто есть кто. Особенно когда Валерка рвался к телевизору, где мельтешили бело-синие фигурки «зенитчиков», а Славка изнывал от желания поскорее вернуться к недочитанной вчера книге. Под обложкой жила очеловеченная писателем волчица с печальными глазами. А футбол что? Ну, бегают, ну пинают мячик. Смысл в этом какой? В одиноком звере Славка угадывал собственную горечь. Да и Валеркину тоже. Её изгнала стая, и волчица стоически сносила всё, что причитается отверженным. А вот животного азарта парней, гоняющихся за одним мячом, ему испытать не дано. Не понять. Зато у Валерки спортивное действо вызывало прямо-таки запредельный подъём.
Славка приподнял голову. Его рука неестественно вывернулась и тикала острейшей болью. Ещё бы, лестничный пролёт был крутым, высоким. Интересно, Валерка ощущает его муку? Раз у них единый круг кровообращения, то… Он обернулся и увидел, что шея брата беспомощно изогнулась. Под затылком ширится густая чёрная лужа.
Завотделения присела на край их кровати. Нет, не ИХ. ЕГО кровати. Отныне всё что было ИХ стало только ЕГО, Славкино.
— Скоро на выписку, — пожилая врач всматривалась в медицинскую карту с вклеенными туда результатами анализов. — Соскучился по дому?
Тут она смущённо прикусила губу. Может ли пятнадцатилетний юноша соскучиться по дому инвалида, где жил с младенчества? Славка молча кивнул и отвернулся. Смущения врача он не заметил. Другого дома у него отродясь не было, поэтому фраза не задела. Впрочем, сейчас мало что могло его задевать. Может быть, Валерка был ответственен в их общем организме за центр обид? Это бы объяснило, почему сейчас Славку невозможно обидеть или разозлить. Не стало Валерки, не стало и чего-то, что всегда было их общим. Всё понятно. До пояса они были разными людьми, зато таз, ноги и печень были одни на двоих. Кровь — тоже. Значит ли это, что сейчас в нём бродит Валеркина кровь?
Валеркина и не Валеркина. Погибшего брата у него просто ампутировали. Губы Славки горько скривились. Странное выражение — ампутировали человека. Откромсали, как какую-то опухоль. И ждут, что Славка будет счастлив, точно его избавили от страшной, изнурительной болезни. Кто поймёт, что только эта одушевлённая «опухоль» выслушивала Славкины умствования и очень любила клюквенный кисель? Не осталось никого на свете, чья кровь бурлила бы в такт, когда Славка, радовался или раздражался.