Варя молчала. Так молчат, когда понимают и совсем не нужно это понимание облекать в слова. Впрочем… что может сказать надувная кукла?
Спал он плохо. Всё просыпался от страха, что одеяло соскользнёт с гладкого резинового тела и оно снова станет холодным. Он кутал прохладные плечи и дышал на них, пытаясь согреть. Сохранял ускользающее тепло, прижимаясь горячим телом, тихонько касался губами им же созданных алых губ. В груди нежным комочком свернулась посапывающая лисица.
А утром, несмотря на бессонную ночь, горло сжимало невероятное, какое-то дикое и необузданное счастье. Сияющее, не по-зимнему горячее солнце запуталось в золотых кукольных волосах. Там же заблудились и его пальцы, лицо, губы. Лучи приняли на себя миссию по согреванию резиновой женщины, и теперь уже она отдавала своё тепло его похолодевшим от восторга ладоням.
– Жаль, что ты не любишь кофе! – он забрался снова в нагретую солнцем постель, поставив на тумбочку дымящуюся джезву с чёрным напитком. – А я очень люблю. Если бы ты могла его попробовать, тебе, наверно, понравилось бы. Я очень хорошо варю кофе. Главное тут не торопиться, пусть он томится на плите подольше, на самом-самом маленьком огоньке. Идеально, если есть время варить на раскалённом песке. У меня есть специальная такая сковорода, где я калю песок…
На него нашла восторженная болтливость. Болезненная нежность сменилась плещущей во все стороны радостью. Радость рождалась из всего: из запаха её тёплых от солнца волос, от мягкости подушки, от нахальных скачущих солнечных зайчиков, он густого кофейного аромата…
Одевал он Её долго и тщательно. Не все принесённые из магазина тряпки подходили. Ведь он никогда не покупал женских вещей. К тому же она была такая изящная, что подобрать одежду Её размера было довольно трудно. Пришлось повозиться. Зато результат превзошёл все ожидания. Особенно ему понравился эффект, когда ярко-ультрамариновая тёплая куртка неожиданно отразилась в её глазах – берлинская лазурь. Они наполнились такой глубокой синевой, что у него захватило дух.
«Кино, наверно снимают, – слышал он позади себя озадаченный шёпот на улице. – Нет, скорее всего «Скрытая камера», – со знанием дела опровергали наиболее продвинутые телезрители. «Может, псих?» – сомневались другие.
А ему было всё равно. Он шагал по оживлённому проспекту, осторожно, но крепко прижимая к боку свою резиновую спутницу. Её волосы щекотали ему щёку и нос и, видимо, от этого, постоянно хотелось смеяться. А, может быть, и не от этого… Лисица резвилась где-то в груди, игриво заскакивая в живот или подпрыгивая к горлу. Впервые он не мог не дарить свою широкую улыбку всем, кто попадался ему на встречу. И было всё равно, считают ли его психом, провокатором или беднягой-актёром, обречённым на такое дурацкое представление посреди мегаполиса.
Осенний парк швырял к их ногам купюры жёлтых листьев, словно оплачивал спектакль о невесомой нежности. Аплодировал тонкими руками чёрных веток. Шептал с придыханием : «Браво!». И только люди, выгуливающие по мокрым ноябрьским дорожкам собачек и детей, с ужасом шарахались от странной пары, кружащейся в самозабвенном танце «на ковре из жёлтых листьев». Дети смеялись и показывали пухлыми пальчиками в направлении смешного дяди в длинном сером плаще и большой куклы, которую тот трепетно прижимал к своей груди. Компания подростков долго рассматривала танцующих, оглашая парк жеребячьим буга-га и отпуская недвусмысленные комментарии, запивая их пивом. Старушки или крестились или вспоминали Сталина, при котором такой ужас был бы недопустим. А большинству спешащих куда-то людей не было до них никакого дела.
Он же ничего не слышал. Он был абсолютно счастлив. И, казалось, наконец, жизнь вошла в то самое тёплое, уютное русло, о котором он видел сны почти с самого детства. Или он был сейчас просто героем собственного сна? Она тоже ничего не слышала. Она же была резиновая.
Звонок в дверь заставил его оторваться глазами от бледного лица Вари. В квартиру ввалился раздосадованный Борис. Очередной скандал с женой делал его похожим на нахохленного попугая. Правда, сам себя он олицетворял с орлом.
– Давай-ка со мной… – Борис вытащил из пакета бутылку «Столичной». – Чёрт бы побрал эту суку! – он всегда не пояснял о ком он говорил, но вариантов быть не могло – жена и сука сливались у него в сознании во что-то единое, неразделимое и безусловное. – Счастливый ты! Мне бы вот такую… – Борис хохотнул и грузно шлёпнул Варю по надувной щеке. – А что, молчит, хорошо. Надо – отодрал и в шкаф. И ни хрена ей…
В следующий момент гость лежал на полу и хрипел. Руки хозяина дома побелели, смыкаясь на его горле.
Когда санитары пытались стянуть Его руки за спиной, Он вырывался и кричал, что не может никуда уйти от Неё. Она ведь без Него замёрзнет! Её волосы без Его заботы снова превратятся в паклю. Губы опять покроются трещинами и побледнеют. И кто будет Ей варить густой чёрный кофе, аромат которого Она успела так полюбить?! Он кричал, умолял, выл, но люди в спецодежде, видимо, были сумасшедшими; на их лицах не отразилось даже тени жалости. Они, пыхтя, поволокли Его к входной двери.
– Варя!!! – крикнул Он, судорожно вытянув шею и хватаясь отчаянным взглядом из-за плеча дюжего санитара за сжавшиеся хрупкие плечи той, от кого Его так безжалостно и равнодушно отдирали.
Её глаза наполнились живой тоской, заблестели, наливаясь влагой. Она повернула лицо в его сторону.
– Я подожду, – шепнула Варя. Её голос был таким тихим, что, кроме Него, его никто не услышал. А, может быть, Ему только показалось? Ведь для всех она была просто резиновая кукла.
Егорыч накатил по-новой. Водка призывно заклокотала в бутыльем горле, засверкала в свете тусклой настольной лампы, заискрилась у самых краёв вымытого в честь праздника стакана. Новый год удался. Егорыч счастливо вздохнул.
Героическим усилием воли он полтора месяца охранял от алчной актёрской братии своё сокровище. Чах над ним Бессмертным Кошем, оберегая от готовых «поправляться» каждое утро рабочих сцены. Да чего греха таить, главные бои во имя новогоднего торжества, ночной сторож заштатного провинциального театришки вёл с собственными демонами. Они искушали, ласково нашёптывая: «Новый год когда ещё! А выпить можно сейчас». Егорыч был так измотан внутренними и внешними борениями, что даже с лица спал. Однако помнил, чем может грозить одинокое новогоднее бдение — чувство выброшенности из вселенского праздника жизни и тоской. Насобирать на пару бутылок недорогой «беленькой» стоило титанических усилий. Наталка с азартом гончей два раза в месяц устраивала дотошный обыск «с пристрастием» дырявых карманов мужа. Любую,случайно закатившуюся за подклад, монету величала «нычкой», а Егорыча —упырём окаянным.
И вот торжественное открытие врат в следующий год можно считать состоявшимся. Егорыч важно чокнулся с президентом, вещающим через запылённый экран старенького телевизора.
— Тебе того же! Ну, будем! — Охнул, крякнул и залпом осушил четвёртый стакан.
Неожиданно из слоёв прокуренной атмосферы донёсся жалобный вой. Егорыч навострил пылающие от удавшегося празднества уши. «Попритчилось», — он помотал лохматой головой. Вой повторился. Неприятный холодок погладил сторожа по спине.
— Кто здесь?! — Егорыч крикнул в тишину, трусовато дав «петуха».
— Ыыы, — донеслось из тьмы.