За стеной заходился соседский ребёнок, выбивая меня из состояния сладостной печали. Наградил же бог соседями. Несколько дней колотили, точно дятлы, в стены и по трубам. Что-то, видно, ремонтировали. Теперь не могут урезонить своё уже охрипшее от визга дитятко. Что за люди!
Сегодня я увижу Жанночку в последний раз… За полгода она стала мне необходима, как воздух. С ней я погружалась в мир сильных чувств, ярких образов, с ней я плакала просветлёнными, рвущими сердце слезами.
Я попробовала пыхтящий на плите борщ и вздохнула. У людей любовь, борьба, а я… опять борщ пересолила. Скучно. В замке заворочался ключ. Лёшка. Он, пожалуй, не заметит. Мой муж никогда не замечает, что я что-то пересаливаю. Хотя… он не больно-то замечает, что я, вообще, готовлю. Он кладёт на согнутое колено очередной детектив с плоскими, бесчувственными суперменами на обложках и даже не смотрит в тарелку. Метёт, не чувствуя ни вкуса, ни запаха. Он весь там, среди своих навороченных героев с килограммовыми «пушками». Наверняка, Лёшка спит и видит, что это он в одиночку сражается с вездесущей мафией. А сам… гвоздь вбить не может.
До прощальной встречи с Жанночкой шесть минут. Запиликал телефон. Очень некстати. Звонила запыхавшаяся Наталка. Она, по всем приметам, тоже чувствовала себя, стиральной машиной, врубленной на все режимы работы сразу. Хоть кто-то меня понимает…
— Лерка! — не здороваясь, выпалила она — я только с дежурства. Прикинь, в сестринской телек «накрылся». Давай в двух словах, что там вчера было.
— Короче, этот Родригес, ну тот, крашеный, муж этой… как её… Рахили…
Время поджимало, я дрожала от напряжения, пытаясь в шесть минут впихнуть всё, что стряслось с Жанночкой за несколько лет её жизни, пронёсшихся по экрану всего за час (включая проклятую рекламу). Соседский ребёнок пищал, сбивая с мысли. Муж гремел на кухне тарелками. Тут ещё хлопнула входная дверь, Никита явился из школы. Содом с Гаморрой! Я высунулась в коридор.
— Как дела в школе?
Наследник поспешно юркнул в свою комнату, одарив меня привычным «нормуль».
— Ну-ну-ну! — нетерпеливо взывала трубка.
— Он обещал ей устроить встречу с сыном, но она за это должна с ним… ты понимаешь.
— Скот какой, — охнула Наталка — сердца у людей нет!
— Да, вообще! — меня передёрнуло. — Ни жалости в людях, ни сострадания!
— И не говори, — в голосе подруги зазвенела тоска. — Чёрствые все стали. Ты представь, у неё сына отнимают… Как она плакала! Слушай, я чуть с ума не сошла! А наша старшая на Людку визжит. Как не слышит. Людка, видишь ли, процедурный не закрыла. Вот скажи, женщина она после этого?!
Из комнаты Никиты послышались завывания очередных компьютерных монстров и звуки пальбы. В отличие от отцовских, герои сына были экипированы куда заковыристей — в сверкающих комбинезонах, с похожими на гаубицы пулемётами в лапах. Палили по многочисленным мутантам веером от пуза. Сквозь вопли соседского младенца, рёв пулемётов и грохот тарелок я боялась не расслышать одухотворённый голосок Жанночки. Настроиться на светлые слёзы тоже было весьма затруднительно.
— Ты уроки сделал?! — заорала я, зная, что только этот вопрос способен заставить Никиту трусовато приглушить звук игрушки.
Зазвучали знакомые до сердечного спазма вступительные аккорды, замелькали титры.
— Начинается! — выдохнула я в телефон.
— Всё, после перезвоню! — короткие гудки возвестили, что Наталка ринулась к Жанночке.
Я вывернула звук на полную. Должен же пробиваться сквозь этот гвалт голос любви и надежды, голос страдающей женщины и сильных, благородных мужчин. Последняя серия. А что дальше?
Пожарную сирену дверного звонка я расслышала не сразу. Звонили требовательно, настырно. Ни Никита, ни Лёшка и не думали вставать со своих насиженных мест. Один громил монстров и спасал миры, другой сражался с мафией. Я чертыхнулась. В животе сладко ныло от бархатистого баритона красавца Жозе, проникнувшегося горем Жанночки.
На пороге стоял угрюмый участковый.
— Дверь ломать будем, — мрачно сообщил он. — Понятые нужны.
Я беспомощно оглянулась на Жанночкин крик. Там что-то происходило. Бессердечные люди…
По лестничной площадке распространялся сладковатый смрад. Похоже, коммунальные службы не позаботились о санитарном состоянии вечно забивающегося мусоропровода. Трое дюжих молодцов топтались у соседней двери, из-за которой доносился писк. Я поёжилась.
— А что там?
— Вот сейчас и увидим. Соседи милицию вызвали, спать, говорят, мешают. На звонки не отвечают.
— Ремонтировали что-то, вроде. Но уже дней пять как затихли.
Стоящий рядом парень из соседней квартиры возмущённо фыркнул:
— Вам, может, и затихли, а мне этот дитячий вой уже вот где! — он полоснул ребром ладони по горлу. — Развели бардак! Рвань одна, нажрутся и всё им… — он выматерился.
Участковый тяжело посмотрел на нас.
— Давайте.
Дверь была хлипкая. Трое дюжих тут были явно лишними. При желании, нажав плечом, я сама могла бы выдавить такую картонную заслонку.
В нос ударила тошнотворная вонь, в уши — гром воды в ванной, по сердцу — нехорошее предчувствие. Ванная комната была заперта.
— Не ходите пока туда… — участковый вытер со лба испарину.
Я прижалась в маленькой тёмной прихожей к стене. Один из молодцов прошагал в недра серой пустынной квартиры. Точно в облаке пыли и чего-то мутного растворился. Остальные прошли к ванной. Послышался хруст дерева. Шум воды усилился. Где-то в квартире истошно кричал ребёнок.
Участковый писал. Мы с соседом молчали.
— Распишитесь вот здесь, — милиционер ткнул в лист протокола пальцем. Я взяла ручку.
— Я думала, ремонтируют что-то…
Мне было сейчас гораздо хуже, чем стиральной машине. Даже если бы её вышвырнули с пятнадцатого этажа на асфальт.
— Она ведь и ночью стучала. Хоть бы нас вызвали, — участковый не поднимал глаз.
— Связываться-то, — буркнул парень и отвернулся. — В чужую жизнь соваться… Кто их там разберёт, у кого что. Алкашня всякая. Мы ж не думали, что так.
— А с ребёнком что теперь будет? — мне стало не по себе. Как бесили меня его непрекращающиеся ни днём, ни ночью крики…
— Мать будем искать, — бесцветным голосом пояснил участковый и вдруг взорвался. — Да что ж мы за люди такие?! Ребёнок кричит, старуха в стену долбит, а нам всё ни по чём! Что там, кто?! Как пьянки внучка устраивала, так звонков не оберёшься! А тут…
— Неужели она доползти не могла как-то? — к моему горлу подкатывали слёзы. Только были они не просветлённые, а густые и чёрные, вязкие, как смола.
— Бабке за восемьдесят. Ей из ванны не выбраться было, — лейтенант снова взял себя в руки. — Вроде, перелом шейки бедра. Да и головой ударилась. Кровищи натекло.
— Кто такой бабке ребёнка доверил?! — возмутился парень.