РАССКАЗЫ

— А кому доверить? Да и кто доверял-то? Мамаша-алкашка? Её, похоже, тут уж месяца два нет. Последний вызов ещё в августе был. Шумели. Я тогда приезжал, внучке её ещё говорил, прав, мол, родительских лишим, если так пить будешь…

— Ну и как?

Участковый сжался, как и мы с соседом.

— Да как-то то, да сё… Работы невпроворот, дочка в школу пошла, огород… Закрутился. Да и жалко. У неё отец офицер был. В Афгане погиб. Мать после спилась. Бабка эта и воспитывала. А как ей справиться-то? Вот и покатилась по наклонной девка. Мальчонку родила — думал, остепенится.

— Если пила, куда уж остепенится, — почему я чувствую себя виноватой?

Иногда я встречала на лестнице тихую женщину средних лет с испитым смущённым лицом. Однажды она остановилась и, по-собачьи заглянув мне в глаза, прошептала: «Зашла бы, может, по-соседски? У меня вот есть…». Женщина приоткрыла грязную хозяйственную сумку и показала мне бутылку дешёвой водки. Тогда я шарахнулась от неё, как от прокажённой: «Спасибо, я не пью». Что хотела она в тот момент, когда готова была даже поделиться со мной своим сокровищем? Рассказать о погибшем муже? О дочке, пропадающей неизвестно где? О больной старухе-матери? Или неумело просила о помощи? Спивающаяся женщина — бывает ли зрелище более отталкивающее. Я предпочла забыть это омерзительное лицо.
Не знаю, когда и как она умерла. Её дочь я помнила только долговязым нахальным подростком, вечно ржущую в компании таких же, как она сама, деградантов. О появлении в умирающей квартире ребёнка я догадалась только по круглосуточному писку за стеной. Оттуда всё время раздавались то пьяные вопли, то звук падающей мебели, то ноющие, тягучие старческие рыдания. Я привыкла. Предпочитала не переступать черту, за которой жила нищета, разложение и боль. Мне больше нравились красивые страдания Жанночки.

— Сколько мальчику? — зачем-то спросила я.

— Полтора, — лейтенант пожевал губу. — Отощал, пять дней святым духом… Как котёнок, вот такой крошечный. Выживет, даст Бог.

— Блин, — сосед почесал в затылке.

Я глянула на экран. Жади в свадебном платье была прекрасна. На руках пухлощёкий улыбающийся мальчик. Я выключила телевизор и пошла в комнату Никиты.
Он сидел спиной к двери. По монитору мельтешились раскрашенные мутанты. Он спасал какой-то мир.

— Никита.

— Мам, ну ща! — он тыркнул в мою сторону локтем. Не оглядываясь. — Чуть-чуть осталось.

— Как у тебя дела?

— Нормуль!

Я села на узкую кровать сына и заплакала.

Офелия и плесень

«… перестройка и ускорение. Мы будем стараться найти консенсус…»

— Выключи ты его! — поморщилась Любовь Сергеевна. — Говорильня одна.

Подвыпивший Видякин, её бессменный супруг, встал и, распуская на ходу узел галстука, минимизировал звук старенького радиоприёмника. Все вздохнули с облегчением.

— Да кто там их разберёт, — заметил Владимир Николаевич, интеллигентный старичок, сосед по коммунальным радостям и невзгодам. Поговаривали, что в Ленинград он смог вернуться только после «оттепели». С тех пор о властях говорить побаивался. Жил тихо. Выудить его из крошечной комнатки можно было разве что на большие общие торжества, какое случилось сегодня.

— Не скажите! Новый генсек он… — Видякин повертел пухлыми волосатыми пальцами в воздухе.

— Хватит вам! — рявкнула тётя Фима, огромная добродушная еврейка, владелица двух комнат в их коммуналке, где, расселилась её многочисленная родня, включая племянницу с двумя сыновьями Сёмой и Моней. — Не для того собрались. Детка, скажи нам, старикам, что-нибудь. За тебя таки пьём.

Бойкая обычно Леночка Видякина, смущённо воззрилась хорошенькими светло-голубыми глазками в бокал с импортным шампанским. Праздничный напиток с боями добыла её мать, товаровед продовольственного магазина, в честь совершеннолетия любимой, единственной поздней дочери.

— Я… это… — Леночка сама на себя была не похожа. Обычно она тараторила без умолку. — Спасибо, что вы тут меня поздравляете. Хочу сказать… В общем, я… замуж выхожу, вот.

Над разверстым во всю ширь праздничным столом провисла нехорошая тишина. Из каких-то небесных сфер едва слышно бормотал генсек.

— Тебе 18! —разорвала тугое безмолвие срывающимся голосом Любовь Сергеевна. Из материнских глаз потоком хлынули слёзы. Точно кран включили.

— Ну-у-у… — протянул Гоша-слесарь, ещё один сосед Видякиных. — За это и выпить не грех!

— Не пойдёшь ты никуда! — очнулся Видякин, схватился за сердце и побледнел. Он подозревал, кто был избранником дочери и ему совсем не светило оказаться в одной комнате ещё и с тощим, туповатым зятем.

— Нет, пойду! Я беременная! Вот… — от волнения именинница даже упустила интимность момента, выплёскивая сообщение при стечении соседей.

Надолго Пашки, новоиспечённого члена семьи Видякиных, не хватило. Едва в перегороженной шкафами комнате заголосило крохотное существо, молодой папаша ретировался с территории.
С тех пор Леночка частенько озадачивала домочадцев благими вестями о новых супругах. Каждого из них она помечала незамедлительной беременностью. В промежутках между свадьбами и родами шустрая Леночка умудрилась втиснуться в ряды новой формации, открыла маленький кооператив. Он приносил кое-какой доход, но даже Леночкиной прыти не хватало, чтобы успеть всё: отыскать очередного мужа «на всю жизнь», родить ему наследника и заработать на отдельную квартиру. Правда, комнату усопшего Владимира Николаевича, не имевшего претендентов на наследство, отдали быстро множащемуся семейству, но места всё равно катастрофически не хватало. Все дети активной Леночки были одеты в модные «варёнки» из дорогих кооперативных магазинов и ели невиданные для 90-х продукты.

— Ольга Аркадьевна, можно? — в узкую щель между косяком и дверью просунулось кукольное личико Олеси, Леночкиной старшенькой.

— Входи, Олесенька, — благообразная старушка улыбнулась. Хотя её стан сильно искривило время, в сияющих глазах сохранялся былой свет рамп.

Олеся шмыгнула в тёплый, пахнущий лавандой полумрак. Здесь она чувствовала себя куда привычней, чем в ярко-освещённой заляпанной постерами «Алисы», кумирами двух её младших сестрёнок, комнате. Девушка плюхнулась в глубокое, изрядно ощипанное, но не побеждённое временем, кресло.

— Как у вас хорошо!

— Чего хорошего? — Ольга Аркадьевна отмахнулась. — Скучно со старухой-то.

— Да вы что! — Олеся даже подпрыгнула. — Мне с вами только и хорошо! Там, знаете… — она понурилась — никто меня не понимает.

Ольга Аркадьевна тихо засмеялась.

— В твоём возрасте я так же думала. Когда в Питер сбежала «в актёрки», как мой отец говаривал.

— Расскажите про ваш дебют, про Офелию, — в голосе Олеси затуманилась нега. Эту историю она слышала сотни раз, но никак не могла отделаться от чувства, что с тихим голосом старой актрисы в её сознание вливается что-то завораживающее, уютное и очень родное. Она свернулась калачиком, готовясь погрузиться в ароматную ванну чужих воспоминаний.