— Как думаешь, жить буду?
— Конечно, — его голос охрип от волнения.
Он крайне напрягся и возбудился.
— Ты в порядке? — спросила она.
— Да. Просто нервничаю немного. Не переношу вида крови.
— Только в обморок не падай!
— Надеюсь, не буду.
Он помял пластырь в руках, счистил с него блестящую бумажку. Потом нарочно уронил. Кусочки полетели вниз, как лепестки цветка и приземлились на её рубашку.
Ухватившись за липкие края пластыря, он опустил его марлей на ранку.
Ему хотелось сделать ей больно.
Нет! Не надо!
Ему хотелось схватить её палец, надавить, вцепиться в край раны и потянуть кожу, чтобы она дёрнулась, чтобы закричала.
Нет! Только не Линн!
Быстро, как только мог, он прижал пластырь к ране, прилепил его, отвернулся и устремился в кабинет.
— Чарльз? — окликнула она. — Чарльз, ты в порядке?
Он не ответил. Он плюхнулся в свой вращающийся стул, скрючился и обхватил колени.
Всё, уже всё, — сказал он себе. — Ты этого не сделал. Линн даже не заподозрит…
Позади раздались её тихие шаги. Она положила руку ему на плечо.
— Что случилось?
— Просто… порезы. Мне от них плохо.
От её руки вдруг стало тесно в штанах.
— Если бы я знала… Это что, фобия какая-то?
— Может быть, наверное.
Она смягчилась:
— Так вот почему ты всегда носишь с собой пластырь, да?
— Ага.
Она похлопала его по плечу.
— Может, тебе от свежего воздуха полегчает? — сказала она. — Может, пойдёшь уже. А я закрою библиотеку.
— Хорошо. Спасибо.
Он дождался, пока она ушла и вышел с портфелем на улицу. Вечер был туманным и слякотным.
Взволнованный воспоминаниями о порезе, он задержался у входа. Вскорости погас свет в верхних окнах. Он представил её там, одну среди стеллажей, её порезанный палец, нажимающий на кнопку выключателя.
Его швейцарский нож бугорком прижимался к бедру. Он скользнул в карман брюк и погладил гладкую пластмассовую ручку.
И попробовал на вкус мысль о том, как исполосовать её этим самым ножом.
Просто дождаться, пока она выйдет, и…
Нет!
Он отвернулся от библиотеки и медленно пошёл прочь.
В своей квартире, в трёх кварталах от кампуса, Чарльз улёгся спать. Но не заснул. В голове кружились мысли о Линн.
Не думай о ней, — сказал он себе.
Нельзя.
Но это было бы так восхитительно.
Но нельзя.
Линн училась на магистратуре. Как и Чарльз, она подрабатывала в Уитморской библиотеке. Все знали, что они работают в одно и то же время. На него падёт слишком много подозрений.
Кроме того, она ему на самом деле нравилась.
Чёрт побери!
Забудь о ней.
Он попытался. Он попытался думать о других.
Как они визжали и кричали. Как выглядели их лица. Как пронзается кожа. Как алые ручьи крови вытекают из берегов разрезанной плоти, бегут и расходятся, сливаются в новые течения и скользят по бархатистым полям, образующим мерцающие бассейны во впадинах тела, стекают вниз по наклону.
Сколько тел, вздрагивающих от ужаса или бьющихся в агонии! Сколько хлещущих ран!
И все — у незнакомцев.
Если не считать лицо, тело и раны его матери. Борясь с ошеломляющим потоком образов, пытаясь противостоять мыслям о Линн. Он сосредоточился на матери. Её голосе из-за двери.
— Солнце, принеси мне "Бэндэйд", пожалуйста.
Он увидел себя, увидел, как входит в заполненную паром ванную, тянется к аптечке за жестяной банкой с пластырями, берёт один и направляется к ванне, где лежит мать. Вода в ней мутная. По её поверхности плавают клочья мыльной пены. От её грудной клетки поднимаются два блестящи влажных островка, удивительно круглых и гладких, на вершине каждого — кожа оттенком порумяней, выступающая наверх. От одного взгляда на эти островки Чарльз почувствовал себя как-то непривычно и смутился.
Мать держала в руке бритву. Левую ногу она держала над водой, упёршись ступнёй о край ванны под одной из ручек крана. Порез расположился между её коленкой и местом, где колыхалась вода.
— Я тут порезалась, когда брилась, — сказала она.
Чарльз кивнул. Посмотрел на рану. Проследил, как красные ленточки скользят по блестящей коже вниз. Из-за этого вода между её ног становилась розовой. Там у неё росли волосы. Он не мог разглядеть её письки. Он уставился, пытаясь найти её, хотя и знал, что смотреть туда ему ни в коем случае нельзя. Но ничего не мог с этим поделать. Ему стало нехорошо.