Маленькое чудо на Покровке
22 декабря 2020
Недавно наткнулся на стихотворение японского поэта Накахары Тюя.
Ангелы, играющие в баскетбол. Сновидение, абсурд и еще что-то, чему не подберу названия. Пожалуй, это лучшая аллегория ко всему 2020 году. Те, кому предписано охранять нас от бед, нести круглосуточную вахту, следуя по пятам, чуть справа, развлекаются с похмелья в небесном спортзале. А нам внизу только и остается что слушать оглушающий стук мяча о паркет (из какого интересно дерева выложен паркет в раю? Пусть будет из ливанского кедра. Да. Тот самый, из которого Ной смастерил ковчег).
Вяло листаю социальные сети. Новостная лента все больше напоминает ленту траурную. Пользователи уходят. Далекие, близкие. Вот, например, пару месяцев назад прочитал у одного приятеля, с которым учился в ГИТИСе, что не стало Аллы Николаевны. Она работала буфетчицей в ГИТИСовском кафе «Анчар». У Аллы была напарница Людмила, тоже Николаевна, очень на нее похожая. Обе носили одинаковые гофрированные наколки на голове, красили ногти одним цветом, одинаково стриглись. Они были как бы наглядным комментарием к песням Пугачевой. Одновременно и слушательницами ее песен, и их же героинями. Даже так: если бы у Пугачевой был герб, то по бокам от медальона я поместил бы наших буфетчиц Николаевн. Одна держит вилку с сосиской наотмашь. Другая изящно протягивает ладонь со сдачей. Так они и стояли за прилавком, как будто соединенные невидимым вишневым черенком.
Все четыре года учебы, каждый день я встречал их в буфете. ГИТИС я давно закончил и о буфетчицах, кажется, с тех пор ни разу не вспоминал. Я поставил грустный лайк под постом приятеля и решил не уточнять детали произошедшего. Знаете, бывает, что уходят далекие, малознакомые люди, но все равно ощущаешь к их судьбе особую, что ли, сопричастность. Нет, на похороны не идешь, родственникам не помогаешь. В их жизни ты никакого участия не принимал, тремя словами в день в лучшем случае перекидывались. А все равно замедляешь на улице шаг или проезжаешь нужную остановку. Но ничего такого по отношению к Алле Николаевне я не чувствовал. И именно из-за этой недостачи и было особенно грустно.
Я так и не понял, от чего она умерла. Должно быть, ковид. Я представил ее хождения по больницам, тесты, ИВЛ, статистика. Занавешенные зеркала и всю остальную муторную атрибутику русского траура. Представил ее подругу Людмилу. Что она? Где она и как? Как Людмила смогла работать дальше? И смогла ли? Или ей представили новую напарницу, и она к ней скоро привыкла, а Аллу вспоминала пару раз в месяц? Или ее случайно настигало какое-нибудь незначительное воспоминание, когда она ехала в метро. И пассажиры отрывались от гаджетов, бросали взгляд на плачущую тетку и снова таращились в экраны. Или успевали заснять ее и выложить в сторис, чтобы развлечь горстку подписчиков.
И вот бывает (что это за алгоритм, как вычислить его закон, силу воздействия и прочее?), так вот бывает, что достаточно подумать один раз за долгое время о каком-то человеке из позапрошлой жизни, как вдруг, каким-то дуновением из зазеркалья, неверным окликом получишь о нем весточку или даже встретишь его самого в самом неожиданном месте. Так случилось с Людмилой Николаевной.
Я зашел на днях в магазин на Покровке (как известно, Покровка — сокровенный нерв столицы. Московская улица, первая легализовавшая свободный оборот сверхъестественного). Захожу и вижу за прилавком Людмилу: жилетка, фирменный козырек, на лице защитный экран (в маске, может быть, и не приметил бы). Преддверие старости. Мандарины не пробились по штрихкоду. Она ввела номер, не заглядывая в прейскурант. Знает наизусть.
— А вы меня не помните, Людмила Николаевна?
— Масочку с перчаточками наденьте, пожалуйста. Нет, не помню. В ГИТИСе, наверное, учились?