У меня свое средство борьбы с излишками гнева: мне обязательно надо что-нибудь выбросить. Например, ненужную вещь. Так что вечером я решил вынести на помойку старый поломанный сканер. Иду, и вдруг из-под крышки выскальзывает загранпаспорт, который я потерял с концами шесть лет назад. Знаете, в жизни каждого есть пропажи, после которых начинаешь верить в барабашек.
Вот такой пропажей был для меня этот загранник. Отвернулся — его нет. Два дня поисков. Разбитые о стену костяшки пальцев. И вот теперь он валяется в луже. Жалкий. Недействительный. Мой.
Поднял его брезгливо. Пролистал. Он так долго пролежал под крышкой сканера, что теперь своими распластанными, несгибающимися крыльями напоминает какую-то мертвую красную птичку. Я с ним толком никуда съездить и не успел. Дома он мне не нужен, бросить в мусорный контейнер как-то кощунственно. Там же все-таки какой-никакой я. В общем, положил паспорт на приступочку. Не знаю зачем.
Дождь все не заканчивается. Из лужи пьет соседский сенбернар, с грустным выражением Оскара Уайльда времен Редингской баллады. С неба льет и льет. Неужели наш город и мы все такие грязные, что нас нужно так тщательно и долго отмывать? Нас к чему-то готовят? К чему еще? Подумал я, и дождь прекратился.
Сенбернара с моим паспортом в зубах уводит хозяин. У хозяина красивая пышная борода и длинный плащ, похожий издалека на тогу. Ни дать ни взять император Марк Аврелий. Вот сейчас он повернется ко мне, навострит свой античный палец в небо и скажет: «Помни, смертный: твои мысли становятся твоей жизнью. Всегда».
«Верю и надеюсь, что вы еще живы»
8 июля 2020
Недавно я залез в свой почтовый ящик и среди вороха рекламных проспектов, счетов и районной периодики обнаружил письмо.
«Дорогая Ульяна Павловна! Пишет вам внучка Сергея Дмитриевича Боровитенко, из Воронежа. Недавно умерла моя мама Софья, дочка Сергея Дмитриевича. Перед тем как ее не стало, мы долго и помногу разговаривали о жизни, о том, как все у нее было. Мама рассказала мне также о том, как вы помогли и что вы сделали для моего деда тогда в Пицунде. Нет слов, чтобы выразить вам мою большую человеческую признательность. Столько лет прошло, а вот, наконец, и я узнала о вашем большом человеческом подвиге. Храни Вас Бог. Верю и надеюсь, что вы еще живы. Если же нет, то царствие вам небесное. Ольга».
Вот так. Очевидно, письмо было адресовано бывшей хозяйке моей квартиры. Что это за чужая тайна? Какой большой человеческий подвиг в Пицунде? Я видел Ульяну Павловну всего несколько раз, ей было под девяносто, и сознание ее было объято мглой, которая рассеивалась утром и снова сгущалась ближе к вечеру. Поэтому и родственники общались с ней, как правило, до обеда. Вечерами, в любую погоду, она выходила на балкон и до первых звезд осеняла округу крестным знамением. Пару лет назад ее не стало.
Глубокая старость имеет немного преимуществ. Одно из них — обаяние тайны. Мы ничего не знаем про стариков, а их воспоминания неверны. Чужое далекое прошлое нельзя до конца узнать, зато его можно домыслить. На этом построено конвенциональное во всех культурах уважение к старости: мы не знаем, что у вас там спрятано в прошлом, но надеемся, что вы прожили достойную жизнь, как пример последующим поколениям. Впрочем, и исповедь случайного попутчика в купе не скажет нам о его подлинной жизни слишком много. Ведь нам признаются только в удобной правде.
Так или иначе, Ульяна Павловна покинула этот мир, и я стал невольным конфидентом двух равноуважаемых семей. Но что же все-таки там могло случиться? Выручила деньгами в роковую минуту? Мелко. Реанимировала умирающего Сергея Дмитриевича? Вытащила из петли? Возможно. Или не оклеветала под угрозой смерти? Стала свидетелем какой-то леденящей кровь сцены? Умолчала в нужную минуту об увиденном-услышанном? Думаю, эта версия ближе к истине.
Особый шарм всей истории добавляет место действия. Загадочный случай в Пицунде. Альковная сторона всесоюзной здравницы. Соблазны и пороки Абхазии. Что бы там ни было, это хранилось Боровитенками в тайне и было открыто внучке только перед самой кончиной деда. Есть во всем этом что-то романическо-готическо-вальтерскоттское. И вот я случайно оказался на пересечении этих кривых и чужих мне путей.
Я передал письмо (Боже! Бумажное письмо! Не квитанция, не объявление о распродаже диванов, а письмо, написанное от руки и отправленное в Москву из сердца Черноземья), в общем, передал письмо родне Ульяны Павловны, пусть уж они сами решают, что с ним делать. Через пару месяцев спрошу, что там и как. Интересно. Все-таки.