И вот 26 марта 2015 года тело Ричарда III Плантагенета было торжественно перезахоронено в кафедральном соборе города Лестера. На церемонии присутствовал Бенедикт Камбербэтч, который тоже неожиданно пришелся королю дальним родственником, и прочитал по случаю стихотворение Кэрол Энн Даффи «Ричард». Последний из Плантагенетов спустя пятьсот тридцать лет после гибели наконец упокоился с миром, а через год футбольный клуб «Лестер Сити» впервые в своей истории оформил невероятное чемпионство. Назовем это последней милостью короля.
P. S. Впрочем, на этом удивительные (и на сей раз зловещие) отголоски истории не замолкают. 27 октября 2018 года, едва взлетев со стадиона после игры «Лестера», разбивается вертолет с президентом клуба Вишаем Шривадданапрабхой. Все присутствовавшие на борту погибают.
Московский троллейбус и ветер перемен
11 сентября 2020
В Москве отменили последний троллейбусный маршрут. В том, что это случилось только сейчас, есть какой-то чудесный анахронизм: на самом деле троллейбусы умерли уже давно. Они исчезли вместе с габардиновыми пальто, кефиром в треугольных пакетах, петушками спортспортспорт, загадочными цифрами в сыре и ассирийцами-обувщиками на углу Тверской (были и такие). Почему с троллейбусами не простились раньше? Пожалуй, причина не в мягкосердии чиновников. Есть такие малые вещи, судьбу которых может решить только очень большая сила: не мэр, не гордума и даже не толпа, а только ветер перемен. Когда надо, он меняет русло рек, в ином случае он даже не повернет флюгер. Мир жив не пользой, а памятью. Так и троллейбусы: хоть и продолжали каждое утро выходить на маршрут, на самом деле уже много лет назад превратились в тени отжившей эпохи.
Китайский писатель Линь Юйтан сказал: «Хороший путешественник не знает, куда он едет, а идеальный путешественник не знает, откуда он приехал». Подростком я каждое утро спускался на станцию метро «Кузьминки», выходил на «Парке культуры», там пересаживался на троллейбус № 28 и ехал до Воробьевых гор, где находилась моя школа. Эти поездки, разумеется, приходились и на теплое время года, но я их совершенно не помню. Троллейбус — зимний вид транспорта, но зимой отопление в троллейбусах не работало: помню слякоть или ледяные дожди, помню морозную роспись на окнах, которую так приятно было растопить дыханием, а потом царапать названия любимых групп ногтем по инею. Холод концентрирует внимание и разгоняет фантазию. Как у Бродского:
Я вообще почему-то лучше помню произошедшее со мной в зимнее время. Должно быть, воспоминания лучше сохраняются в кристаллических решетках снега. Я не видел, что мы проезжали за окном, поэтому в каком-то смысле я был идеальным путешественником Линь Юйтана: уже забывал, откуда я, и почти не помнил, где мне сходить.
Человеку есть чему поучиться у троллейбуса. Троллейбус терпелив, вынослив и неприхотлив. Он никогда не отклоняется от заданного маршрута, не обгоняет и, наконец, не загрязняет окружающую среду. У него есть усы, и общим выражением покорного трудолюбия он напоминает прирученного зверя — добродушного, безмолвного и умного (впрочем, был один изъян: если в пасмурную погоду, заходя в троллейбус, одной ногой вы уже стояли на ступеньке, а другая задерживалась на земле, то часто по телу пробегал ощутимый разряд тока).
Троллейбусы никогда не заблудятся, и если одного вдруг замкнет, то остальные выстроятся за ним цугом и будут терпеливо ждать, пока водитель поправит поникший ус. Мне кажется, в судный день троллейбусы воскреснут вместе с людьми. Так и будет: Петр достанет свою трубу и наравне с человеческими именами начнет возглашать номера троллейбусов: «Дваадцать восьмооой! Бэээээ! Второоой!» Все попадут в рай.
Я только однажды видел мертвый троллейбус. Август 1991 года я встречал с мамой и сестрой в эстонском пансионате. Мне было восемь. Все постояльцы собрались в холле у большого телевизора. Показывали хронику московских событий. Я плакал. Но не от страха и не от вида крови. Меня вывернули наизнанку кадры покореженного и побитого троллейбуса на Новом Арбате. Это походило на рисунок из учебника истории: гигантский беспомощный мамонт угодил в яму, косится черным, напуганным зрачком. Люди бросают в него камни, тычут заточенными палками.
В каком-то смысле именно этот троллейбус стал символом августовских событий: не зря его героический труп был на годы помещен в Музей революции: его выставили во дворе, и он медленно рассыпался под солнцем, дождем и снегом, пока не обратился в голый остов. «Разложился на плесень и на липовый мед». Даже как-то странно, что спустя десятилетия зарифмовались судьбы простого московского троллейбуса и предводителя большевиков. Хотя их роли были такие разные.