Закончив утреннее умывание, я вернулась обратно. Тихо проскользнув в дом, я увидела, что он еще спит, и, чувствуя сердитое рычание желудка, тут же принялась за еду. Положив в рот последний кусочек хлеба, я с некоторой опаской вновь забралась на кровать так, чтобы видеть его лицо, и, укрывшись одеялом, села, опираясь спиной на подушку. Он все еще спал, и мне было интересно наблюдать за ним, когда нет этого напущенного безразличия и грубости. Когда черты его лица мягкие и прямые, почти красивые, когда непослушные черные волосы падают на лоб короткими прядями и губы не сомкнуты в белую тонкую линию. Прошло, наверное, несколько часов, потому что солнце передвинулось в сторону и теперь светило прямо ему в лицо. Одолеваемая дремотой, которую насылало на меня тепло одеяла, я сквозь полуопущенные веки наблюдала за тем, как дрожат его ресницы. И в тот момент, когда он открыл глаза, я закрыла свои, притворившись спящей.
Хотя сон уже покинул меня, я не мог заставить тело шевельнуться. Голова, соскользнув с подушки, теперь лежала на моем плече, и я чувствовал, как затекли мышцы шеи. Тяжело было двинуться, и я полулежал – если такое возможно на деревянном стуле – размышляя о своем положении. Но когда солнце передвинулось и через окно ударило мне в глаза, не было смысла и дальше притворяться. Распахнув веки, первым делом я посмотрел на индеанку. Она лежала на кровати, высунув голову из-под одеяла, и спала. На ее лице застыло умиротворенное выражение, и кожа уже не была такой бледной, приобретя свой естественный загорелый оттенок. Медленно вернув голову в вертикальное положение, я потер онемевшее место рукой. Из груди вырвался глубокий зевок и, поднявшись на ноги, я с силой потянулся, чувствуя, как хрустит мое тело. Шпоры на сапогах приглушенно звякнули, и я бросил осторожный взгляд на дикарку – она все так же спала. С высоты своего роста я различал контуры ее хрупкого тела под одеялом и удивлялся, какой крохотной она казалась на этой огромной кровати. Но тут же сравнение потонуло в волне отвращения к самому себе за то, что я мог с ней сделать. И почти сделал. Стараясь заглушить звон шпор, я схватил со стула плащ и вышел за порог.
Когда я вернулся, она уже не спала, а сидела на своей циновке у стены, перебирая в руках тонкие белые нити. Ее пальцы ловко крепили их внутри неровного деревянного круга, вплетая в замысловатый узор. Я мог только гадать, где и когда дикарка успела все раздобыть. Хотя, раз она вернулась, это не имело значения. Услышав меня, индеанка подняла голову, смерив взглядом с головы до ног, при этом, чуть задержавшись на лице, и снова вернулась к прерванному занятию. Скинув тяжелый плащ, я взял стул и, поставив его напротив дикарки, сел. Только тогда она неторопливо сложила свою работу на колени, вновь подняв на меня глаза. Тогда я понял, что она не поймет ни слова. Не потому что не знает моего языка, а потому что просто не захочет. Черт возьми, это было ясно как Божий день! Одна большая сентиментальная глупость… от начала и до конца. Сжав губы в одну тонкую линию, я опустил взгляд на свои пальцы, теребившие большое орлиное перо – мой первый трофей. Что я делаю?.. Раздражение захлестнуло меня, и я уже собрался подняться, когда ее пальцы проворно вытащили перо из моих рук и зачем-то вплели в черные пряди.
Так вот оно... свершилось то, о чем пел ветер… сбылось, как и было предсказано… но почему же именно сейчас? Почему? Я в замешательстве смотрела на его сгорбившуюся фигуру. И черно-белое перо в руках. Если бы он только понимал, что это значило для меня! Если бы он только знал, какой серьезный шаг делал навстречу своей Судьбе… Почти бессознательно я протянула к нему руку, забирая орлиное перо. Но я все понимала и знала, как нужно поступить… Мои пальцы медленно вплели его в густые пряди. Так, как небо и земля сливались в единое, даруя жизнь Ахсоннутли, так и я вручала тело свое и душу ему, покорная и смиренная…