Ковбой остановил жеребца только тогда, когда мы вышли на небольшую поляну. Со всех сторон она была оцеплена солдатами. Некоторые готовили оружие, другие сторожили… сторожили пленных… Сердце мое замерло, когда я увидела около десятка навахо со связанными за спиной руками. Все они стояли на коленях, сбитые в группу, но головы их были высоко подняты, а глаза полу прикрыты. Солдаты, сопровождавшие нас, выстроились позади, отрезая путь к отступлению. Переполняемая злобой, я соскользнула с коня и бросилась к кольцу пленных, когда его руки обхватили меня за пояс, удерживая на месте. Его прикосновения были мне противны, и я изо всех сил рвалась к связанным сородичам. Обманщик! Бесчестный обманщик! Но он еще крепче обхватил меня и прошептал что-то на ухо. Но я не желала понимать, продолжая вырываться. Связанные охотники-навахо, привлеченные шумом, повернулись в мою сторону, и в мгновение их холодные взгляды заставили меня замереть. Один из них с отвращением сплюнул на землю и отвернулся. И я знала, почему…
Ü Ü Ü
Когда она оставила свои попытки вырваться из моих рук, я смог с облегчением вздохнуть и перевести взгляд на разворачивающееся на поляне зрелище. Мне было по-настоящему жаль ее, но эта жертва стоила того, чтобы ее принести. Гордон скомандовал приготовиться, и индейцев выстроили в шеренгу. На расстоянии десяти шагов несколько добровольцев приняли стойку и возвели ружья, прицеливаясь. Я почувствовал, как задрожали ее плечи. Всего три слова… но они врежутся в ее память навсегда. «…Пли!» Стройный хор выстрелов спугнул несколько лесных птиц. Она отвернулась, давя рыдания на моей груди. Все они были мертвы. Этого нельзя было изменить, но меня больше беспокоило то, что она, возможно, винила себя в их смерти. Если бы я только мог ей объяснить…
Солдаты по приказу капитана начали собираться в отдельные группы и возвращаться в лагерь. Она все еще рыдала на моей груди, когда подошел Гордон и, смакуя сигару, произнес: «Не тяни ты с этим, иначе я поручу кому-нибудь другому…» Я не ответил, и он ушел. Оторвав ее от своего плеча, я приподнял раскрасневшееся лицо и вытер слезы большими пальцами. Она опустила глаза, а я убрал руки. Прижав ладони к губам, чтобы сдержать судорожный вздох, она сама развернулась и побрела к противоположенному краю поляны. Я был уверен, я почти надеялся, что она побежит! Но, чуть замедлив свой шаг, минуя трупы индейцев, она достигла первых деревьев и обернулась. Моя рука с взведенным курком уже была занесена для выстрела. Она не дрожала – дрожало только мое сердце. Я ждал. Вытерев длинными пальцами последние слезы, она вскинула голову. Ее взгляд был устремлен сквозь меня – я понял это за то короткое мгновение, когда палец спустил курок, выбивая пулю из ствола. Но было уже поздно – откинувшись, она навзничь рухнула на землю и больше не поднялась.
Впервые в жизни револьвер оказался настолько тяжелым для меня, что не было сил держать его, и я опустил руку. Возвращая его обратно в кобуру, я развернулся и увидел капитана Гордона. Он стоял, прислонившись к дереву и скрестив руки на груди. Не заметив особого удивления на моем лице, он развернулся и зашагал прочь. Я схватил в руки поводья, борясь с острейшим желанием обернуться, и повел жеребца назад. Он не станет проверять… конечно, не станет…
Ü Ü Ü
Я лежала на холодной земле, раскинув руки в стороны, и плакала. Плакала от горечи и сожаления, от боли в груди, причиненной пулей, которая врезалась в рукоять ножа, спрятанного Одиноким койотом под моей рубашкой. Плакала от беспомощности и… любви. Вокруг меня была тишина, изредка прерываемая криками припозднившихся птиц, еще не успевших отправиться на зимовку. Я плакала над ним, над собой и просто так, заставляя слезы скатываться по щекам во влажную от росы траву. Мне трудно было поверить в то, что он сделал, в то, что я все-таки поняла его, в то, что согласилась на это безропотно, покорно.