Я все еще верю, что моя любовь к нему поможет принять его любовь к ней.
I
68 символов для русского языка. 167 для английского.
Она всегда писала смс на латинице. Даже если ее сообщение состояло из одного короткого «нет». Или такого же короткого «да». Хотя «да» все-таки встречалось гораздо реже, чем «нет».
Она не была врединой или помешанной. Она была собой. Любила засиживаться в интернете допоздна, покупать самой себе тюльпаны, и гулять с ними по городу. Она любила общественные мероприятия, митинги и агитации – большие скопления людей, их энергию и силу. Любила теряться в них, знакомясь без труда, слушая с интересом их претензии и проблемы и наравне со всеми выкрикивая агитационные слоганы так, как если бы сама в них верила.
В ее сумке можно было найти все, что угодно. Если хорошенько покопаться. С год или около того там на условиях ПМЖ уверенно обосновался старенький Nikon со съемным объективом и пачка фотопленки, которой всегда не хватало.
Фотоаппарат был раритетом, до этого принадлежавшим ее отцу. Она любила Nikon как воспоминание о нем, любила старый запах его корпуса и мелкие трещинки на кольцах объектива. И ей нравилось возиться с пленкой, нравилось слушать жужжание колесиков, сматывающих ее обратно в барабан после каждого 36 кадра. И, конечно же, нравилось фотографировать. Пожилую пару на скамейке с переплетенными, покрытыми морщинками, руками, слепую дворняжку с выводком щенков в подвале ее дома или солнечные блики в листьях деревьев – все то, что вызвало в ней отклик эмоции.
Но еще большее удовольствие ей доставляло самой проявлять фотографии. В ванной, за закрытой дверью, как учил ее отец – из раствора в раствор, немного терпения, а потом на прищепку, и сушить, как белье после стирки.
За все время у нее набралось порядка двадцати альбомов. Но она считала, что это ерунда. Потому что хотела собрать действительно выдающуюся коллекцию. Она хотела выставляться и будить в людях те же эмоции, что они будили в ней.
Я видел их все. Все до единого.
Потом, гораздо позже, их увидели и другие. Как она и хотела. Более пятнадцати выставок за шесть лет. Мне хотелось думать, что это доставило бы ей удовольствие. И если бы она могла, то сказала мне спасибо, как всегда чуть заметно вытянув «а».
Она была настоящая. Живая. Особенная, если угодно.
И я любил ее за это.
Но это чувство пришло не сразу. Не было всполохов на небе, знамений и замирания сердца при первом взгляде. Если быть честным до конца, она не была тем типом девушек, которые мне нравились. Слишком высокая, слишком худая, слишком активная, слишком кудрявая… слишком… слишком… слишком… но именно эти «слишком», как мне думалась потом, и сыграли определяющую роль.
Она была другая. Без жеманностей, уловок и кокетства. Прямая и непреклонная в своих желаниях, она никогда не отступала от задуманного. И, о, да, могла с легкостью отменить наше свидание, если находилось что-то слишком важное, чтобы откладывать на потом. И все же она меня любила. Своим, особенным слишком сложным сердцем. И я знал это так же точно, как то, что по утрам она никогда не завтракала.
Но все это было позже, гораздо позже.
Иногда я думаю, что виной всему моя непреклонная вера в ее правоту. Да, я всегда ей уступал. Злился, кричал, даже уходил, но всегда уступал. Она обладала той удивительной силой убеждения, которая разбивала в пух и прах мои доводы и уверенность в собственной правоте.
В тот раз я тоже уступил ей. Можно ли меня за это винить? Они говорили нет. Ее друзья, семья – все те люди, которые, так или иначе, знали и любили ее. Они говорили, что в том не было моей вины. Я согласно кивал, но внутри был убежден в обратном. Я думаю так и сейчас. Я думаю, что должен был хоть раз в жизни настоять на своем. Именно в тот раз настоять на своем. Тогда, возможно, все было бы по-другому.
Но я не могу знать этого наверняка, не так ли?
II
Мы не были одного поля ягодами. Даже круг общения – а ведь наше знакомство было чистой случайностью – нельзя назвать общим. Да, была пара друзей, с которыми мы иногда собирались по субботам, пили пиво и разговаривали за жизнь, но ничего более.