На такие встречи она всегда опаздывала – у нее, конечно же, уже тогда были какие-то свои дела. Но ребята относились к этому снисходительно, потому что она была веселой, жизнерадостной и всегда таскала с собой ворох историй, приключившихся с ней за неделю. Она говорила очень быстро и эмоционально. Это еще одна ее особенность. Стенографировать речь четко поставленными литературными фразами, приправленными энергичной жестикуляцией. Сколько я ее помню, она всегда была в центре внимания. Она любила внимание. И я ревновал. Все то время, что мы были вместе, я жутко ревновал.
А она никогда не ревновала меня. Однажды из-за этого я даже чуть не совершил глупость… но я был молод и мне никогда так не хотелось почувствовать, что она нуждается во мне не меньше, чем я в ней.
Поставь меня, молодого и рьяного, в ряд с еще дюжиной таких же парней, помешанных на футболе и сексе, и поймешь, что я имею в виду. Я не был кем-то выдающимся, у меня не было золотой медали за окончание школы, не говоря уже о красном дипломе. Зато у меня был целый набор вредных привычек. И бездонная пропасть эгоизма.
И, тем не менее, она выбрала меня. Не сразу, конечно, но выбрала. И, в то время, когда я уже был готов носить ее на руках, она открывалась медленно, как цветок на рассвете. Она испытывала меня, пробовала, терзала и мучила, а я привязывался все сильнее и сильнее.
Сейчас мне сложно сказать, когда я перешел ту черту, за которой понял, что не могу без нее жить. Помню только, что она почувствовала это сразу. Поняла по моим глазам, а может быть, просто привыкла сама и почувствовала, что готова довериться.
Не знаю, да и важно ли это теперь?
Единственно, что важно, было потом. Я знаю, это ранит тебя, и потому прошу о прощении… я надеюсь, ты поймешь меня… то время, проведенное с ней, было самым счастливым в моей жизни.
В ту субботу она тоже опоздала. Влетела в комнату как ураган, со своей неизменной бездонной сумкой и упаковкой баночного пива. Ей даже не нужно было ничего говорить, чтобы привлечь внимание окружающих. Бросила вещи на диван, улыбнулась, и начала что-то тараторить. Ребята смеялись. Сейчас я думаю, они совсем не вникали в то, что она говорила – их больше забавляло то, как она говорила. И я смеялся с ними.
Не было интереса, не было влечения. Тогда у меня были отношения с девушкой из нашей компании. Мне было хорошо в ее обществе, и тогда я не думал, что через месяц порву с ней ради другой. Ради Нее.
Все началось с того разговора на балконе. А, может быть, и не с разговора, может быть, все началось с одной сигареты, которой она меня угостила. Ведь разговор был потом, но сначала была сигарета – тонкая девчачья сигарета со вкусом ментола. И фирменная Бартоновская зажигался а-ля «мертвая невеста». Никаких страз, никаких висюлек – только тонкий черный корпус, на поверхности которого были выскоблены черты грустного женского лица. Большие глаза, потерянный взгляд и круги под глазами.
Идея и сама зажигалка мне понравилась, но женское лицо было страшным. Я сказал ей об этом до того, как она призналась, что сама его сделала. Думаю, тогда она впервые обратила на меня внимание. Обратила внимание на то, что я не боялся сказать правду, не боялся настоять на своем, если мне что-то нравилось или не нравилось. В отношении нее, это был первый и последний раз, когда я «выиграл забег».
Через месяц или около того, она ее потеряла. Или сказала, что потеряла. Я купил ей другую. Она так же что-то нацарапала на ней, но я уже не помню, что именно.
Этого я уже не помню.
III
Мы снова встретились на следующей неделе. В субботу. И виделись так каждую субботу на протяжении месяца или около того. Как-то сами собой в середине вечера вдруг оставались на балконе вдвоем. И разговаривали. Сначала неловко, подбирая темы, мы подолгу молчали. Но чем больше общих интересов обнаруживалось между нами, тем более оживленно я себя вел.
Наверное, в ее глазах я выглядел до невозможности глупо. Но ничего не мог с собой поделать. По прошествии пары таких встреч, я стал замечать за собой, что болтаю без умолку, пытаясь произвести на нее впечатление, вызвать ее улыбку. Я ждал ее реакции и делал все, чтобы она была положительной. Но чем больше я открывался, тем сильнее закрывалась она. Тогда она только молчала. Говорил я. Она курила и, молча, слушала меня, изредка кивая головой в знак согласия или протеста. Иногда я видел, что она изучала меня глазами, пытала, я бы сказал, и никогда не отводила взгляд, если я замечал его.