От этого мне всегда становилось неловко. Впервые в жизни девушка вызывала во мне неловкость. Как-то раз, когда мы сидели в комнате вместе со всеми, я поймал себя на том, что разглядывал ее лицо. Я следил за ее мимикой во время рассказа, за движениями ее рук или тем, как она открывала банку с пивом и делала глоток. Я чувствовал интерес, который креп с каждой проведенной рядом с ней субботой.
Понимал ли я тогда, что потихоньку влюблялся? Думаю, нет. Думаю, тогда я не думал не только об этом, я вообще ни о чем не думал. Я долго не мог решиться попросить номер ее телефона. Мне было страшно услышать отказ, так холодно она держалась рядом со мной.
И в ту субботу, когда я все-таки решился, она не пришла. Так же, как не пришла и в следующую субботу, и в следующую за следующей.
Я тосковал. Не могу передать словами, как я тосковал. А потом кто-то из ребят сказал, что ее отец умер. Что-то с почками. Тогда я все понял. И нашел ее сам. Не ее телефон. Ее саму. Я пришел к ней домой, не зная, что скажу или сделаю. Я просто хотел ее видеть.
Она была спокойна и молчалива как всегда, когда мы оставались вдвоем. Ее мать, я помню это достаточно хорошо, плакала на кухне. Именно тогда я впервые увидел у нее в руках Nikon, прежде чем он навсегда перекочевал в ее сумку. Она не плакала. Или, может быть, я просто не видел, как она плакала. В этом нельзя быть уверенным наверняка.
Как бы там ни было, мы так же молча, как всегда стояли у нее на балконе и курили. В тот день она извела всю пачку – прикуривала одну за другой, пока не осталось ни одной сигареты, которую можно было бы поджечь и прилепить к нижней губе. Спустя какое-то время мне удалось отучить ее от этой вредной привычки – из меня она выбила ее спустя два месяца знакомства – но не совсем. Иногда, когда она нервничала особенно сильно или ее мучили кошмары, сигарета была единственным успокоительным.
Я оскорблялся, но терпел. О, я мог бы стерпеть многое, только бы она была моей!
И она была. Не вся она, но какая-то ее часть. Та часть, которая все-таки решилась довериться, была моей. В остальном же ее сложном «Я» была только она и ее интересы. Ее желания, ее мечты и ее фотографии.
Мне было сложно. Бог знает, сколько раз я порывался уйти, бросить все, но не мог. Физически не мог.
Уже не мог представить себя без нее.
IV
Мне пришлось пересмотреть всю свою жизнь. Даже не знаю, почему тогда я с такой готовностью стал работать над собой, ломать свои привычки, представления о мире, поведение. Все-таки 20 лет это не возраст для переосмысления жизни. Но она так не считала.
Я проводил с ней все свободное время, водил в Иллюзион по пятницам, покупал ее любимое плодовоягодное, смотрел скучное авторское кино. Я до сих пор считаю его скучным. Но она об этом никогда уже не узнает.
Ее мама приняла меня не сразу. И в том не было моей вины. Я так думаю. Была ее безмерная усталость и боль от потери мужа. Поэтому она не водила меня домой… первое время. По-крайней мере, когда ее мама была дома.
Ты удивишься, но я не добивался от нее близости. Пожалуй, я до сих пор вспоминаю об этом как о нонсенсе, как о чем-то невероятном. Но ты знаешь меня, как никто другой. Ты была рядом со мной всю жизнь, ты родила мне двоих детей, и ты… так похожа на нее!
Но он не сказал этого. Я видела, как он хотел сказать это, но не сказал.
Ты не сказал мне, что никогда не любил Меня, но любил Ее образ во мне, все то, что напоминало тебе о ней – мои кудрявые рыжие волосы, длинные стройные ноги и миндалевидные глаза. После нашего разговора – прости, у меня не было шанса извиниться – я перебрала все твои вещи. И нашла Твои альбомы.
ЕЕ альбомы, которые ты выдал за свои. Среди них был один, который ты мне не показывал. Там были ваши общие фотографии. Она в ворохе простыней, ты в старом кресле качалке, вы оба курите на балконе – выцветшие черно-белые фотографии. И еще одна, цветная, официальная – та, на которой вы стоите у Кольцовского фонтана. Двое молодых… и да, счастливых людей. Это был июнь, и вы оба были в тополином пуху.