— Это его? — спросил он. — Только не лгите!
— Да, — сказала она. — Он, видно, ушел.
— Ушел, — сказал он. — Вам его здесь не сцапать. Он вам оставил вот это. И велел сказать «нет». — Старик протянул конверт. Он был запечатан, но не надписан. Старик не сводил глаз с нее, пока она, держа конверт одной рукой, не умудрилась его разорвать, вывалить аккуратно перевязанную пачку денег на одеяло, даже не посмотрев на них, а потом заглянула в пустой конверт, скомкала и бросила его на землю.
— Тут только деньги, — сказала она.
— А чего вы ждали? — спросил он. — Вы же, наверно, давно его знаете или хотя бы часто видели, раз родили от него ребенка, неужели вы его еще не раскусили?
— Не очень-то часто я его видела, — ответила она. — И не очень давно знаю. Всего одну неделю прошлой осенью, а в январе он за мной послал, мы поехали на запад, в Нью-Мексико, и прожили с ним шесть недель, там я могла готовить ему обед и стирать его белье…
— Но он на вас не женился. И даже не обещал. Вы мне не лгите. Жениться он был не обязан.
— Не обязан, — сказала она. — Я знала, что делаю. Знала с самого начала, еще до того, как мы договорились. Потом мы еще раз договорились, что между нами все кончено, перед тем, как он уехал из Нью-Мексико. Я ему поверила. Не могла не поверить. Как же я могла ему не поверить? Но месяц назад я ему написала, чтобы совсем убедиться, а письмо вернулось нераспечатанным, и тогда я убедилась окончательно. Поэтому до прошлой недели я и сама не знала, что сюда поеду. Я ждала вчера на дороге, когда проехала машина, он меня увидел, и тогда я убедилась окончательно…
— Что же вам тогда надо? — спросил он. — Чего вы хотите?
— Ну да, — сказала она. Он сердито смотрел на нее, седые волосы во сне растрепались, глаза без очков смотрели рассеянно и казались мутными, бесцветными, без зрачка.
— Он встретил вас как-то на улице, когда у нас свалился за борт ящик с провизией. А через месяц вы с ним уехали и были с ним, пока не прижили ребенка. Тогда он взял шляпу, поклонился и ушел. Неужели у вас нет никакой родни?
— Есть. Тетя в Виксбурге. Я переехала к ней два года назад, когда умер отец; раньше мы жили в Индианаполисе. Но у тети своя семья, ей и так приходится брать на дом стирку, поэтому я поехала на работу в Алусчаскуну учительницей…
— Брать на дом стирку? — переспросил он. — Стирку? — Он подскочил, откинулся и оперся на руку, встрепанный, с широко открытыми глазами. Теперь он понял, что ему почудилось, когда она вошла, о чем его предупредил старый Ишам, — странная бесцветная бледность кожи и губ, но не от болезни, трагическая обреченность взгляда… «Может, через тысячу или две тысячи лет кровь их смешается с нашей и мы об этом забудем, — подумал он. — Но, господи, сжалься над этими двумя!» Он воскликнул негромко, с удивлением, жалостью и обидой:
— Ты черномазая?
— Да, — сказала она.
— На что ж ты тогда здесь надеялась?
— Ни на что.
— Тогда зачем ты пришла? Сама говоришь, что ждала вчера в Алусчаскуне и он тебя видел.
— Я еду обратно на север, — сказала она. — Двоюродный брат привез меня два дня назад из Виксбурга на своей лодке. Он отвезет меня в Леланд, к поезду.
— Вот и поезжай, — сказал он. А потом снова закричал высоким негромким голосом: — Уходи отсюда, я ничем не могу тебе помочь! Никто тебе не может помочь! — Она отвернулась и пошла к выходу. — Погоди, — сказал он. Она остановилась и повернула голову. Он взял пачку денег, положил на одеяло у себя в ногах, а потом снова спрятал руку под одеяло. — На.
— Мне не нужно, — сказала она. — Он дал мне денег тогда, зимой. Он обо мне позаботился. Все было улажено, когда мы договорились, что надо кончать.
— Бери! — сказал он. В голосе у него опять появились визгливые нотки, но он сдержался. — Забирай их отсюда из моей палатки. — Она вернулась и взяла деньги. — Вот так, — сказал он. — Возвращайся на север. Выходи замуж за человека своей расы. В этом твое спасение. Выходи замуж за черного. Ты молодая, красивая, почти совсем белая, найдешь черного, который будет видеть в тебе то, что ты видела в нем, ничего с тебя не спросит, еще меньше будет ждать, а получит и того меньше… Если только тебе нужна такая месть. А через год, глядишь, все забудется, ты забудешь все, что с тобой было, забудешь, что он вообще жил на свете…