– Он владеет участком земли к северу от Манчестера, там, где расположен наш главный керамический завод. – Свое богатство семейство Трингов сколотило не на тонком фарфоре... а на дешевых фаянсовых чашках. Продукция Трингов безбожно билась посудомойками в школах и больницах от Ватерлоо до Гонконга, и эти черепки в помойках по всему свету превращались в золотой дождь для Энди. Он продолжал: – Там многое было переоборудовано, и земли подскочили в цене – теперь наш участок стоит примерно четверть миллиона. А срок нашей аренды истекает через три года. Мы ведем переговоры о ее возобновлении, но прежний контракт был сроком на девяносто девять лет, а теперь никто не заключит с нами соглашения на такой долгий период. В любом случае арендная плата сильно возрастет, но, если Гоуэри передумает и пожелает продать свою землю, мы не сможем ничего поделать. Мы владеем только зданиями. Если он не захочет продлить аренду, мы потеряем фабрику. А наши блюдца и чашки стоят так дешево только потому, что у них низкая себестоимость. Если нам придется строить или арендовать новую фабрику, наша конкурентоспособность заметно понизится, а с ней и доходы. Гоуэри единолично будет решать, продлевать аренду или нет и на каких условиях. Сами понимаете, Келли, дело не в том, что я его боюсь... На карту поставлено слишком многое, а он из тех, кто долго помнит обиды...
Тринг замолчал и мрачно уставился на меня. Я ответил ему столь же мрачным взглядом. Мы смотрели в лицо угрюмой реальности.
– Ну что ж, – сказал я наконец. – У вас есть свои резоны. Вы не можете мне помочь. И не могли с самого начала. Я рад, что вы мне все объяснили. – Я криво улыбнулся ему. Еще один тупик, последний, за этот впустую потраченный день.
– Извините, Келли...
– Да-да, – сказал я. – Разумеется.
Тони закончил свой усиленный алкоголем завтрак и сказал:
– Значит, в поведении Тринга на расследовании не было ничего темного.
– Это зависит от того, что понимать под словом «темный». Но в общем-то теперь все яснее ясного.
– Что же делать?
– Послать все к чертям! – отчаянно бросил я.
– Нельзя же сразу сдаваться! – возразил Тони.
– Нет, конечно. Но, ничего не узнав, я узнал, по крайней мере, одно. Я топчусь на месте, потому что я – это я. Первое, что я сделаю в понедельник, – это найму своего Дэвида Оукли.
– Молодец! – сказал Тони и встал. – Пора на вторую проминку. – Во дворе конюхи выводили лошадей, копыта звонко цокали по гравию.
– Как лошади? – осведомился я.
– Да так себе. Если бы ты знал, до чего мне неохота приглашать других жокеев. От всего этого у меня не жизнь, а какой-то кошмар.
Тони отправился на тренировку, а я убрал и без того чистую квартиру, а потом сварил себе еще кофе. Впереди маячил пустой день. То же самое будет завтра, послезавтра, и так до бесконечности.
Десяти минут в таком режиме оказалось предостаточно. Я огляделся по сторонам и обнаружил еще одну соломинку, за которую можно было попробовать ухватиться. Я позвонил одному человеку с Би-би-си, которого отдаленно знал. Секретарша холодно сообщила мне, что его нет, но, может быть, он появится в одиннадцать.
Я попытал счастья в одиннадцать. Пока не пришел. Позвонил в двенадцать. Он взял трубку, но, судя по голосу, сильно в этом раскаивался.
– Это тот самый Келли Хьюз, которого... – Он замолчал, пытаясь найти тактичную формулировку.
– Совершенно верно.
– Да, но я не уверен...
– Мне нужно очень немногое, – поспешил уверить его я. – Мне хотелось бы знать, какая съемочная группа фиксирует скачки. Кто из операторов.
– А-а! – В его голосе послышалось облегчение. – Отдел технического обслуживания ипподромов. Это самая настоящая монополия, хотя есть еще одна маленькая фирма, которая время от времени работает по лицензии. Ну и кроме того, имеются и телевизионные компании... Вас интересует какая-то конкретная скачка?.. «Лимонадный кубок», да?
– Нет, – сказал я. – Меня интересуют скачки, состоявшиеся в Рединге за две недели до этого.
– Рединг... Рединг... Так-так. Кто же это мог быть? – Размышляя, он фальшиво насвистывал мелодию. – Кажется, да, собственно, так оно и есть! Это та самая маленькая фирма. «Только правда» – так она называется. Контора в Уокинге, графство Суррей. Нужен их телефон?
– Да, пожалуйста.
Он продиктовал номер.
– Большое спасибо.
– Всегда рад... То есть... В общем, я... имел в виду...
– Я понимаю, что вы имели в виду, – перебил я его, – но все равно большое спасибо.
Я положил трубку и поморщился. Нет, приятного мало – играть роль злодея.
Поведение человека с Би-би-си убедило меня в том, что звонок в указанную фирму вряд ли принесет положительные результаты. Может, обманывать они и не будут, но уклониться от прямого вопроса могут запросто. Но делать было все равно в этот день нечего, и я решил поехать.
Контора этой фирмы в смысле роскоши стояла на ступеньку выше офиса Оукли, что не являлось большим комплиментом. Большая, скудно обставленная комната на втором этаже дома эпохи Эдуарда в одном из переулков. Дряхлый лифт, в который мог втиснуться худой взрослый или двое рахитичных детей. Потрепанный письменный стол, на котором сидела потрепанная блондинка, делавшая себе педикюр.
– Да? – сказала она, увидев меня.
На ней были сиреневые трусики с кружевами. Она и не пошевелилась, чтобы скрыть от меня эту красоту.
– Никого из начальства нет? – спросил я.
– Только мы, цыплятки, – отозвалась блондинка. Она говорила с южнолондонским акцентом и той бойкостью, что часто сочетается с этим выговором. – А кто вам нужен, старик или Элфи?
– Вы вполне меня устроите.
– Спасибо. – Она приняла это как должное, сверкнув отработанной безлично-кокетливой улыбкой. Закончив одну ногу, она вытянула ее и стала шевелить пальцами, чтобы поскорее высох лак. – Сегодня собралась на танцы, – пояснила она. – В босоножках.
Я подумал, что вряд ли кто придет в восторг от ее педикюра. Кроме ног, у нее имелась еще и маленькая грудь под белым свитером, а также талия, стянутая розовым лакированным поясом. Судя по ее фигуре, ей было лет двадцать, а по ее лицу, последние шесть лет она только и занималась тем, что прыгала из постели в постель.