Я огляделся: здесь был свален театральный реквизит, относящийся ко многим эпохам и народам, на полках виднелись мешки и коробки, а в глубине стояло несколько шкафов, и на фоне пёстрой мешанины сидел испуганный незнакомец, нервно облизывавший губы. Я аккуратно устроился в другом кресле, и поскольку он молчал, мне пришлось начать разговор. – «Так что вы хотели мне сообщить? Я внимательно слушаю.» – Видимо, он очень волновался, потому что я заметил, как дёргается его правое веко и пульсирует на шее синяя жилка: одна из крупных вен. Он всё ещё молчал. – «И от кого вы, кстати, узнали обо мне?» – «Мне сообщил один ученик и … ещё кое-кто. Но вы не бойтесь. Это я должен бояться.» – Он закончил совсем тихо и почти уныло. Но я не собирался сидеть здесь слишком долго и дал понять это, посмотрев и подкрутив наручные часики: незнакомец наконец встрепенулся и зашевелил сухими лапками, сложенными до того на коленях. Он поднёс левую руку к лицу и вытер несколько капель пота, и попробовал остановить нервный тик – всё ещё мешавший ему – но потом оставил бесполезное занятие и начал наконец прояснять ситуацию. – «Вы меня… извините… что я так. Но если бы вы знали, что здесь происходит.» – «Заместитель ректора мне кое-что рассказал.» – «По учебной части?» – «Нет, по хозяйственной.» – «Он и есть главный… бандит!» – «Ну почему же – бандит? Может – он несколько и не соответствует занимаемой должности: всё-таки – театральный институт – но бандитского или уголовного я ничего в нём не заметил. Кстати, он пригласил меня вечером.» – «Вечером?! Когда здесь собираются все эти… уголовники и прочие типы, и происходит ещё кое-что, о чём приличный человек не должен и знать, не то чтобы присутствовать?» – Он стал горячиться, и стеснительность сразу прошла: сейчас он говорил абсолютно твёрдо и не косноязычно, не задумываясь о подборе слов: похоже, он очень серьёзно воспринимал ситуацию. – «И что же здесь такое происходит страшное, из-за чего вы так сильно расстраиваетесь?» – «Знаете, легче сказать и вспомнить, чего здесь не происходит.» – «Например?» – «До убийств пока не дошло, но если так дальше пойдёт…» – «А вы, кстати, кем тут работаете? Обо мне вы основное знаете, а сами пока что не представились.» – «Фамилию я не хочу называть – мало ли что? – а остальное – пожалуйста: я старший преподаватель, веду курс у актёров и режиссёров. И кроме того: я один из немногих, оставшихся после большой чистки. Да и то: чего мне это стоило, если бы вы знали.» – «Кстати, насчёт чистки: секретарша мне что-то такое намекала, вот только я мало что понял.» – Он устало посмотрел мне в лицо, и только тогда я наконец осознал, с кем беседую: это был немолодой – явно за сорок – издёрганный и побитый жизнью человек, почему-то решивший обратиться за помощью ко мне, журналисту известной крупной газеты, как будто моя помощь могла что-то значить и решить что-то важное: я был всего лишь одним человеком почти без влияния и совершенно без всякой власти, и одного неблагоприятного слова главного редактора могло оказаться достаточно для устранения любых коллизий и никто не смог бы помочь уже мне удержаться на моей работе, если бы подписанная мной статья затронула чьи-то крупные и весомые интересы. Я не стал объяснять ему такие ясные и очевидные вещи: он мог подумать, что я совершенно ему не сочувствую, а рассказать он мог – судя по всему – очень много.
«Вы говорите о секретарше? Она далеко не всё знает. А если и знала бы, то не стала бы рассказывать постороннему: она своё место знает.» – «Ну вот и расскажите. Хотя я предупреждаю заранее, что ничего обещать не могу: я пришёл сюда совершенно по другой причине. Меня интересует Р.» – «Вы имеете в виду нашего выпускника?» – «Я знаю только одного человека с такой фамилией, оставившего след в истории.» – «Да, вы правы, конечно, насчёт истории. Только чем же я могу помочь? Я моложе его и никогда с ним не общался, да если бы и представилась такая возможность, я всё равно вряд ли смог бы стать его другом.» – «Хорошо, а не знаете ли вы людей, которые с ним виделись, или – может быть – даже вели у Р. занятия?» – Он задумался: я видел, как старательно он пытается вспомнить нужное мне, но что-то то прорывается наружу, то снова ускользает и уходит в глубину, туда, куда не может проникнуть разум и зацепить и удержать твёрдое знание. Он откинулся на спинку и вцепился руками в подлокотники, а сосредоточенный и унылый взгляд перебегал со стеллажей на пол и обратно, не задерживаясь надолго ни на одном предмете. Наконец что-то клюнуло, и он вскинул на меня глаза, неуверенно бегающие по сторонам: ещё немного он собирался с мыслями, пока не выдал ожидаемое. – «А вы знаете, я помню одного такого: он всю жизнь проработал преподавателем, и наверняка сталкивался с Р. Только он попал как раз в чистку; но если честно, то он и так изрядно засиделся: наверняка у него раньше были покровители наверху. Ну а после переворота – сами понимаете: покровителей убрали, и его тоже сплавили на пенсию. Больше я – к сожалению – не могу никого вспомнить, да и то: всё, что касается преподавателя – как же его звали? – не слишком надёжно. А вообще сейчас в институте другие заботы и интересы: кому теперь нужен Р.?» – Я хотел возразить, но – вглядываясь в усталое измученное лицо – я вспомнил весь сегодняшний день: педагог был безусловно прав, и странная подозрительная суета и беготня, а потом скользкие и неудачные шуточки заместителя ректора безусловно подтверждали: искусство не было здесь больше властелином и хозяином, а вместо него появилось нечто новое, держа искусство на роли пасынка и приживалы. Однако упоминание о перевороте я не пропустил мимо: эту тему обязательно надо было развить дальше. – «А что вы называете переворотом?» – «Как что? Ту самую смену руководства, которое – хотя и не слишком удачно вело дела – но всё-таки не поступало так, как нынешнее. Вы ведь ничего не знаете.» – Он почти прошептал последние слова, выкатив глаза и нагнувшись вперёд: он стал похож на испуганного зверька вроде лемура с торчащими высоко ушками и выпуклыми огромными глазными яблоками, пытающегося схватить меня за ногу, чтобы не упасть с высокой ветки: я отодвинулся в кресле, и он сразу опомнился. – «А вы рассказывайте: я внимательно слушаю.» – Он всё ещё сидел в наклонном положении с согнутой спиной и шеей, но теперь немного успокоился. – «Года три назад, когда пошли всякие интересные дела, у нас тоже начались трудности: как и везде, не платили зарплату, а то, что платили, хватало на одну-две недели. Ну, вы знаете?» – Я кивнул. – «Конечно, все выражали недовольство: руководство ничего не делало, а только проедало старые запасы, остальные же ничего не умели и не хотели. Так продолжалось, пока однажды в институте не появилась группа молодых инициативных людей. Их, кстати, привёл бывший завхоз. Ну естественно, они сразу всем всего наобещали: и зарплату поднять – из внебюджетных фондов, и ремонт устроить, и вообще всё привести в порядок. Меня тогда не было, и под шумок они провели собрание и сменили всё начальство: естественно, завхоз стал ректором, ну а остальные – другими членами руководства.» – «Но разве не было борьбы?» – «Ещё какая! Только потом обнаружилось, что у них всё было заранее подготовлено: и наверху всё оказалось тоже улажено – как же без этого? и покровители нового руководства смогли одолеть покровителей старого: это ведь так просто не делается, вы понимаете?» – Я согласно кивнул. – «А что потом?» – «Потом? Вы же видели бардак, который сейчас внизу?» – «Бардак? По-моему, там нормальная рабочая обстановка.» – «Рабочая?! Это после того, как нас выжили с первого этажа из самых удобных помещений, и всем приходится ужиматься и вести занятия у двух-трёх групп в одном помещении?» – «Что-то я не понял.» – «А кто по-вашему эти люди, занявшие почти пол-здания, причём абсолютно незаконно и без всяких документов и оснований? зато теперь у ректора и его прихвостней есть по даче и по машине. И не по одной!» – «Так кто же это такие?» – «А вы не поняли?» – Он распрямился и уже со злостью посмотрел мне в лицо. – «Они же сдают половину помещений фирмам, а я должен вести занятия у третьего курса чуть ли не в туалете!» – «В самом туалете?» – Он хлопнул глазами. – «Нет, в переоборудованном под класс. Вы понимаете, что происходит?! Они гребут себе под задницу, совершенно не думая о других и об искусстве тоже. Какое там, к чёрту, искусство! Скоро мы вообще в подвале будем заниматься, если там дальше пойдёт.» – «Насколько я понял, все разгуливающие на первом этаже – это коммерсанты?» – «Да. И на втором тоже – в-основном. За нами пока остался третий этаж – целиком, но что будет дальше – совершенно непонятно. С этим ведь надо что-то делать. И останавливаться они не собираются.» – «А почему никто не реагирует?» – «Реагируют. Только недолго: всех их потом быстро сокращают.» – «А комиссии?» – «Какие комиссии?! Господь с вами, их покровителям никакая комиссия не страшна, а если кто-то не послушается.. нет уж, тут я промолчу: я пока ещё жить хо