чу. Но вы же из центральной газеты: вам поверят, и если поднимется трезвон, то, может быть, что-то и изменится.» – Он помолчал. – «Ведь до чего, сволочи, дошли?! Они берут студентов – особенно отстающих – и предлагают: или повысим оценку и позволим учиться дальше – за пару недель бесплатного рабского труда на даче – или крутитесь как хотите. Конечно, не все, но многие соглашаются. И потом бывшие студенты должны защищать доброе, вечное, светлое?! Ничего подобного: не будут они этого защищать. Но и тут ещё не всё: я могу сообщить такое, от чего – не сомневайтесь даже – волосы встанут на голове. Только при одном условии: вы меня не выдавайте, это всё не шутки. Вы не выдадите меня?» – Он говорил почти строго, но одновременно подобострастно. Я немного подумал. – «Да.» – «Так вот: ночью тут работает бордель.» – «В каком смысле?» – «Лупанарий, дом с красным фонарём, наконец – публичный дом. Теперь вы поняли?» – Я потрясённо замер: это выглядело слишком неправдоподобно, хотя почти сразу мне вспомнилось содержание недавней газетной заметки: о том, как в некоем областном центре накрыли публичный дом, действовавший при институте культуры. Заметка была маленькая и короткая, но наверняка исходила из достоверного источника, и можно было не сомневаться в её правдивости. – «Вы абсолютно уверены?» – Я решил всё-таки соблюдать осторожность. – «Видите ли, в чём ещё дело: там подрабатывают некоторые студенты и конечно студентки: особенно те, кто приехал из других городов и живут в общежитии. В моей актёрской группе есть две девушки, и ещё студент работает вышибалой. Какое потом может быть искусство? Хотя кое-кому и везёт: у меня есть чудесная студентка, так вот она нашла богатого покровителя и живёт теперь в квартире: но это исключение из правила.» – «Вы считаете её удачливой?» – «При таких условиях и обстоятельствах – да: она по крайней мере не на панели.» – Я представил себе, что должен чувствовать преподаватель, знающий, что его старания не могут принести пользы и дело жизни унижено и задвинуто на задворки: у него была безусловно жажда мести, перемешанная с боязнью и страхом и за работу, и возможно – даже за жизнь: не случайно он, видимо, делал намёки и так настойчиво просил сохранения тайны; вполне возможно, он знал ещё что-то более серьёзное и наверняка совсем уж криминальное, о чём не решился мне рассказать. – «И что вы хотите от меня?» – «А разве вы не поняли?» – Он обиделся, и, похоже, очень серьёзно. – «Разве не в вашей власти устроить такой скандал: ведь чем больше шума, тем выгоднее самой газете: разве я не прав?» – «Для жёлтой прессы – да, но я работаю в серьёзном издании. И потом: вы говорили о сильных покровителях; если они настолько сильны, то вряд ли вам кто-нибудь вообще поможет; если только сам Президент. У вас есть выходы на Президента?» – Он сжался и печально помотал головой. – «Вот то-то. У нас тоже, хотя газета и одна из крупнейших.» – «Но знаете, по поводу покровителей есть ещё информация: может, хоть она поможет.» – Он резко оживился. – «Они ведь тоже не сидят просто так: насколько мне известно, недавно у них произошёл раскол, и нашего бывшего завхоза – ставшего ректором – отсюда убрали: уже по-тихому.» – «Да? Это кое-что меняет. И кто же сейчас исполняет обязанности?» – «Один из заместителей: как раз тот самый, с которым вы общались.» – «Он что же: одновременно теперь и ректор, и заведует хозяйственной деятельностью?» – «Я не знаю точно: думаю, что да.» – «Да, а с ним был какой-то тип: молодой и молчаливый. И шикарно одетый.» – Он задумался: видимо, молодой незнакомец не успел ещё слишком примелькаться, и его знали пока недостаточно. – «Я точно не могу сказать; может быть, представитель «крыши».» – «Как-как? Я что-то не понял.» – «Ну местной группировки. Разве сейчас без них хоть одно дело обходится?» – «Значит, у вас тоже?..» – «А что вы хотите: при такой-то бурной деятельности? Здесь постоянно кто-нибудь крутится. Надо же защищать свою территорию от чужих?» – В этом он был безусловно прав, и от случайных наездов посторонних необходимо было, конечно, иметь постоянную защиту. – «Кстати, я ведь сегодня ездил с ними, и они занимались непонятными делами. Интересно только – какими?» – Он помолчал, неуверенно глядя на меня. – «Я не знаю.» – Он пожал плечами. – «Там может быть всё, что угодно.» – «Я по-моему уже говорил: он ведь пригласил меня сегодня вечером.» – «Ни в коем случае!» – Он всполошился. – «Если вы пойдёте, он наверняка пойдёт на всё, чтобы сделать вас своим человеком. И тогда вы уже ничего не сможете против них.» – «Это не так просто.» – «Я знаю, они всё могут.» – Он почти шептал. – «Так вот: у нас появился как-то журналист – честный, справедливый – так они ему, – он говорил еле слышно, – подсунули девицу, а потом сфотографировали. Но об этом, – он приложил палец к губам, – никто не должен знать. Если вы проболтаетесь – они до меня быстро доберутся.» – «Вы предлагаете мне не ходить?» – «Ни в коем случае!» – Он почти кричал. – «Если бы вы знали, как я рискую.» – «Ну а где у них всё происходит?» – «Прямо тут: на первом этаже, в столовой. Я как-то хотел подсмотреть, но они всех обычно выгоняют: относящихся к институту, и что тут потом начинается…» – «И что же? Мне просто интересно.» – «Самые настоящие оргии. Как у Пушкина: пир во время чумы. Тем более что и девицы недалеко. А для своих у них всё бесплатно.» – «И откуда вы так всё хорошо знаете? Удивительно даже.» – «Я не могу сказать.» – Он явно нервничал. – «Если я скажу, то подведу одного человека. И себя тоже. Но вы просто обязаны мне помочь.» – «Знаете, без документальных подтверждений мне никто не поверит. То есть я – конечно – могу сделать статью, и – не исключено даже – что главному редактору она понравится, – я специально сделал паузу, – но вы должны понимать, что мы живём не в безвоздушном пространстве, и ему тоже приходится считаться с мнением серьёзных людей. А что, если кто-то из них входит как раз в число покровителей, об этом вы не подумали?» – Он резко отпрянул и испуганными глазами уставился на меня: моё неосторожное предположение произвело на него сильнейший эффект, как если бы в комнате – у меня за спиной – возник и сформировался бы из воздуха тайный свидетель, собирающийся донести на него. Возможно, он даже мелко задрожал – такое появилось впечатление – и я сразу решил его успокоить. – «Ладно, вы не бойтесь. Я поступлю следующим образом: я коротко объясню шефу ситуацию, и если он сочтёт возможным, то мы продолжим выяснение деталей. А если нет, то я поступлю так: у меня есть знакомства в других газетах – в том числе и в жёлтой прессе – так что я просто кого-нибудь сюда направлю. А как вас, кстати, зовут: к кому можно будет обратиться?» – «Нет, нет, не надо фамилий, имён, я ещё жить хочу: разве трудно это понять?!» – Похоже, мне не удалось привести его в норму: он снова испуганно отодвинулся и вжался в кресло, как будто я представлял для него несомненную и близкую угрозу, только что обнаруженную. Теперь он дрожал на самом деле. – «Хорошо: но кого-то ещё – кто был бы заинтересован в разоблачении – вы можете мне сейчас назвать?» – «Нет!» – Он опять нервно дёрнулся и почти выплюнул отрицание, и я решил оставить его в покое: слишком мало шансов имелось на то, что главный редактор поймёт меня и согласится: он тоже был всего лишь человеком, хотевшим жить, и жить хорошо. Скорее он продал бы меня самого, что я понял не так давно, после одной истории такого же характера, как и намечавшаяся. Хотя редактором он был неплохим, и, самое главное: лучшего не предвиделось. – «Так что вы можете всё-таки посоветовать?» – Он настороженно сопел в кресле. – «Попробуйте – к секретарше. Но, пожалуйста, без ссылок.» – Он ещё помолчал, не решаясь ни сказать что-то новое, ни перейти к действиям. – «Ладно, давайте прощаться: меня, небось, кто-нибудь давно ищет.» – Он медленно выбрался из кресла, и мне пришлось сделать то же самое, в ожидании, пока он откроет дверь кладовки. «Но главное – никому ни слова; и чтобы нас вместе не видели, а то быстро распознают. Выходите первый, я пока тут подожду.» – Мы прошли через аудиторию, и он приоткрыл дверь и высунул наружу голову. – «Ну всё – прощайте. Но помните: вы меня не видели, и я вам ничего не говорил.» – Я кивнул ему напоследок и выскользнул в коридор: сейчас здесь вообще никого не было, и я даже подумал, что можно просто походить и поглазеть на доски, развешанные на стенах: они оказались заполненными фотографиями и листами исписанной бумаги, содержавшими явно какую-то полезную информацию. Но мысль о дрожащем за дверью преподавателе оказалась сильнее, и я постарался сдержать слово: почти не заглядываясь на внешний антураж я быстро дошёл до дальнего конца коридора, где вторая лестница вела на нижние этажи и было мало возможностей натолкнуться на преподавателя. Только здесь я вспомнил о договорённости с заместителем ректора, который оказывался теперь ещё – судя по словам педагога – также и.о. ректора. Мне не хотелось принимать участие в пьянке – о чём педагог рассказал такие пикантные подробности: в конце концов я просто устал, и следовало заканчивать сегодняшний визит в институт: если верить педагогу, эта клоака не способна была больше воспроизводить настоящие актёрские таланты и делать работу, нужную искусству: даже педагог произвёл на меня жалкое впечатление забитой