«Спасибо вам большое.» – Я быстро встал и пошёл, не оглядываясь на удручённого неудачей: я совершенно не собирался считаться с его предложениями, и так несколько вызывающими, и мне и без него хватало трудностей и забот, и ещё неизвестно, что меня должно было ожидать завтра, когда мне предстояла так некстати и невовремя назначенная встреча в офисе у А.
Я всё-таки смог оторваться от настырного незнакомца: когда я заворачивал в полутёмный узкий коридор, похожий на подземный сумеречный туннель, мужчина сидел примерно там же, видимо, переживая последнюю неудачу: он сложил кисти рук на спинку переднего сиденья и сверху пристроил русую вихрастую голову, возможно, досыпая сейчас то, что недополучил за ночь. Очень может быть, что в этом и заключалась основная причина его странного поведения: спиртным от него вроде бы не несло, но он явно выглядел устало, и часть ночи – как минимум – не спал. Я надеялся, что больше не встречу его – он, может быть, немножко здесь поспит и уйдёт домой – а мне надо было наконец заняться делом: театр, пропитанный окончательно не выветрившимся духом Р., был в моём распоряжении, и только от меня самого зависел будущий результат.
Актёр, безусловно, не обманул меня: туннель был завален каким-то хламом, среди которого требовалось выбирать кратчайшую дорогу, не везде ясно видную из-за полумрака: лампы были вкручены только через одну, да и то имели не самую яркую светимость; театр, безусловно, находился в тяжёлом положении. Один раз мне показалось, что впереди кто-то шуршит и скребётся, но когда я достиг подозрительного места, всё выглядело мирно и спокойно: справа и слева я прошёл по две двери, закрытые и заваленные хламом, и только чуть дальше меня ожидал первый успех: третья дверь справа чуть отходила и явно была всего лишь прикрыта, и груды мусора перед нею оказались давно расчищены и убраны в стороны.
Я вежливо постучал и сразу потянул дверь на себя: совершенно необязательно меня должны были так вот сразу пригласить войти внутрь; свет стал гуще и жирнее, он даже чуть ослепил меня, когда я ступил на порог, пытаясь оглядеться. Почему-то было тихо, и я несколько секунд дожидался, пока глаза освоятся с непривычно яркой здесь обстановкой и атмосферой, и потом медленно развернулся на месте, осматривая всю комнату.
Стены были уставлены шкафами, набитыми папками и бумагой, свет лился с потолка, утыканного неоновыми лампами, а середину комнаты занимали несколько столов: на них были навалены груды папок, и над одной из груд – в дальнем конце – я увидел наконец скучную немолодую физиономию. Физиономия обладала очками, которые несколько раз поправляли вздымавшиеся откуда-то руки, и человек за столом с напряжением следил за мной, почему-то ничего не говоря. – «Здравствуйте: извините, я куда попал?» – «В театр.» – Он почти шептал. – «Я знаю, что в театр: что это за комната?» – Мои нахальные вопросы, похоже, немного разозлили мужчину. – «А вы кто такой? Что-то я вас не помню.» – «А вы и не можете помнить: я журналист, и пришёл по делу. Кстати, может, вы мне тоже поможете?» – «И чем же?» – Он всё ещё сидел в засаде за грудой папок: почему-то он побаивался меня. – «Кстати, вы забыли представиться и сказать, где мы находимся.» – Его оборонительная позиция начала надоедать мне: не вечно же он там собирался отсиживаться? – «Я завлит театра: Игорь Семёнович. А эта комната – архив.» – «Очень, очень приятно.» – «Так что вам надо?» – «Меня, знаете ли, интересуют разные подробности из жизни Р.: я говорю о бывшем актёре вашего театра.» – Он закивал и высунулся из-за груды чуть побольше. – «Знаем, знаем. Хотя то, что знаю я, давно всем известно, и ничего нового вам наверняка не даст.» – «А вдруг?» – «Да ну, бросьте: здесь уже нет белых пятен, и всё, что заслуживало внимания, давно описано.» – «А я вот кое-что обнаружил.» – Я сознательно постарался сделать эффектную паузу, на которую он сразу же поймался: он вылупил глаза и снова спрятался за баррикадой, где его не могли достичь посторонние беды и неприятности. Но поскольку я замолчал, он, видимо, решил, что это только маленькая шутка, и он даже рассмеялся. – «Понимаю: шутка?..» – Мне совершенно не хотелось посвящать его в дикую и пёструю кашу событий и новостей, имевших отношение к нашему общему, я надеялся, любимцу; ещё неизвестно было, на чьей стороне мог оказаться он, и я решил прикинуться человеком, не слишком на самом деле осведомлённым. – «Допустим. Но вы, всё-таки, может вспомните что-то такое, чего не было бы известно никому или почти никому?» – «Знаете, я вынужден вас огорчить: с Р. имел дело мой предшественник, а я работаю здесь… чуть меньше десяти лет.» – «А что случилось с вашим предшественником?» – Похоже, я задал очень неудачный вопрос, потому что завлит снова нырнул в глубину завалов; его почти не стало видно, и только посверкивали оправа и стёкла очков. – «А почему с ним что-то должно было случиться? Отвечайте!» – Я понял собственную бестактность, хотя, вполне возможно, я надавил на очень уж болезненное и слабое место. – «Извините: я, наверно, что-то не то сказал, но это чисто случайно: я не имел в виду ничего конкретного.» – «Ах, не имели…» – Возможно, он раздумывал, как поступить со мной: выгнать или всё-таки оставить для продолжения беседы. Но что-то ещё угнетало его, и он выбрал благоприятный для меня вариант. – «Кстати, а вы из какой газеты?» – Я выдал ему полное название вместе с занимаемой мной должностью, что произвело заметное впечатление на осторожного хранителя местного архива; он даже взбодрился. – «Ну если вы журналист, то – насколько я понимаю – должны быть готовы к отстаиванию справедливого и благородного дела?» – Я кивнул, совершенно не понимая, чего же хочет от меня завлит, лицо которого оживилось и вытянулось: теперь оно напоминало немного толстоватую мордочку крысы, и только из-за отсутствия усов – мысленно мною дорисованных – его можно было считать не окончательной полной крысой, а отдалённым родственником и подобием. – «Так что вы хотите?» – Он замялся. – «Дело очень сложное, так просто не объяснишь… В-общем, это касается приватизации театра. Вы понимаете?» – Я сразу вспомнил разглагольствования охранника у входа и кивнул в ответ. – «И что же?» – «Дело очевидное и, можно сказать, простое – яйца выеденного не стоит – но уже два года мы бьёмся: и результатов никаких.» – Я кивнул. – «Ну вы же знаете, что везде происходит? Собираются трудовые коллективы, решают: брать или не брать собственность в свои руки? – естественно, брать: кому же отдавать хочется? Вот так почти два года назад мы тоже решили – брать! и что же теперь получается? Приходят какие-то типы, приезжают оттуда, – он ясно показал, откуда же они приезжают, – и потом нам заявляют: ни-зя! Это что же выходит: нам, актёрам и творческим работникам, нельзя распоряжаться своим собственным театром?» – Он приостановился и от смелости даже привстал и уже наполовину вылез из-за груды. – «И самое главное: закон на нашей стороне, а сделать ничего не можем: всё куплено на корню, причём не им одним.» – «А кем же ещё?» – «Здесь хватает желающих, как же без этого? Кроме того – который оттуда – есть ещё директор: тёмный тип, неизвестно, чего от него можно ожидать. Пока мы не знаем: кто за ним стоит, но то, что стоит: точно. Но и это не всё: тут ещё собрались – вы можете себе представить? – уборщицы, охранники, водители и прочие, и возглавляет их одна актриса – бывшая примадонна; пожарник, правда, тоже с ними. Но самое главное, чего они хотят: они хотят приватизировать театр! Вы можете представить себе такую наглость?!» – Я понял возмущение завлита и внутренне согласился с ним. – «И что же получается в результате?» – «А что может получиться? Война. Но это ещё не всё: если те – кто с бывшей примадонной – просто недостойны, а директор – жулик и аферист, то ситуация с последним – который управляет там, – он показал рукой по направлению к сцене, явно уже давая понять, о ком идёт речь, – вообще кошмарная. Вы знаете, кто за ним стоит?» – Я отрицательно качнул головой. – «За ним стоит Израиль, за ним стоит «Моссад», за ним стоит сионизм! Вы хотите, чтобы со сцены русского театра шла пропаганда всего иноземного?!» – Я снова замотал головой. – «Так вот: если он получит театр, именно так и будет. Кстати, я вижу, что вы не их человек: иначе я бы вам этого так просто не говорил.» – Он, конечно, успел изучить особенности моего лица и проделат