Стас никуда, конечно, не покатился. Но поступок, который он совершил на следующий день, был, на мой взгляд, продиктован скорее все той же жаждой жалости к себе, чем отчаянием.
Я вернулась с работы поздно, – по дороге таращилась на все витрины. Не хотелось возвращаться в тихую, навевающую этой тишиной и сумерками смутные ассоциации с могилой, квартиру.
Стас уже спал на диване в обычной позе, – голова запрокинута, одеяло – до нижнего века.
Я пошла на кухню ставить чайник. Выплеснула в мусорное ведро остатки заварки и вдруг заметила в ведре блестящую упаковку из-под снотворного, которое каждый вечер давала Стасу. Сполоснула заварный чайник и почему-то вспомнила, что вчера вечером в пластинке оставалось еще пять таблеток. На всякий случай открыла коробку. Точно! Вот моя пластинка с пятью таблетками. А второй пластинки нет. Она – пустая – почему-то валяется в мусорном ведре… И в секунду ослабели ноги.
Дальше – как на ускоренной промотке видеокассеты: мой звонок в «неотложку», врачи, носилки, сирена и мигалка, больничный коридор, суета. Потом выходит медсестра и говорит мне, скрючившейся в жестком больничном кресле, какие-то слова, а я, оглохшая от переживаний, никак не могу разобрать, что же она говорит. И перед глазами – во весь экран – ее крупный, густо накрашенный рот: «Жив…» Не слышу, – читаю по губам. Жив! Жив!!!
Я зацокала зубами, она побежала за валерьянкой.
В палату мне разрешили войти уже утром. Я села на стульчик возле постели Стаса, положила голову на жесткий матрац подле его руки и тут же провалилась в сон.
Проснулась так же внезапно, как и уснула. Стас не спал. Смотрел на меня крупными блестящими от напряжения глазами. Ждал. Ждал моих слов, реакции.
– Дурак! – в сердцах сказала я. – Зря тебя с насыпи подобрали.
Губы его дрогнули, скривились. Часто-часто захлопали ресницы. И слезы брызнули фонтанчиком, как в детских мультяшках:
– Мне было одиноко… Очень одиноко…
Я встала, подошла к окну.
Там – золото сентябрьской листвы. Здесь – плачущий мальчик.
Я никогда раньше не думала о смерти. Никогда не соприкасалась к ней. И мысли о самоубийстве никогда не приходили мне в голову, может, потому, что не было соответствующей ситуации, может, потому, смерть для меня – это холод, сырость и темнота, а я люблю тепло, свет и комфорт.
И Стас, которого я знала, никогда бы не смог поднять на себя руку. Но вот – поднял, и только чудом остался жив. Теперь сопит носом за моей спиной, прикрыв лицо руками, стесняясь слез.
– Что ты ждешь от меня? – спрашиваю я через плечо. – Жалости?
– Почему бы и нет? – глухо, через ладони, откликается Стас. – Или жалость унижает человека?
– Нет. Жалость расхолаживает человека. Тебя – особенно. Расслабляет. Оправдывает дурацкие поступки. Жалеть – глупо. Если можешь, помоги, нет – отойди в сторону.
– Жестокая точка зрения.
– Здравая.
– Интересно, ты со всеми так или только со мной?
– Обычно со всеми.
– А дочку, дочку нашу ты жалеешь?
– Надо же, – фыркаю я, – про дочку вспомнил! Когда таблетки жрал, как истеричная баба, не вспомнил ни о ней, ни о матери, про себя просто молчу. Очнулся, и сразу о дочке залепетал! Пристыдить пытаешься?
Забарабанила пальцами по столу. Задумалась. Потом продолжила:
– Знаешь, когда она себе нос разбивает или коленки, я ее всегда утешаю, целую, все слова говорю. Но внутри – нет, не жалею. Потому что это полезно – разбивать коленки или нос, в следующий раз будет думать, прежде чем носиться как угорелая.
– Говорят, что жалеть – это синоним слова «любить».
– Что ты, Стас! Жалеть – это жалеть, а любить – это любить.
– Я твоей любви не чувствовал. Нисколько.
– А разве я говорила тебе, что люблю? Я сказала, что ты всегда любил только меня, и это чистая правда.
– А ты меня любила?
Я отхожу от окна, сажусь на стул, беру ладонь мужа, крепко стискиваю ее:
– После твоего незабываемого падения на насыпь, Стас, не только твоя жизнь перевернулась. Моя тоже взлетела вверх тормашками, и крыша набекрень съехала. Ты не помнишь себя прошлого, а я не знаю тебя нынешнего. Кто ты? На что способен? Вот руку на себя поднял, а ведь только-только смерти избежал. Я думала, ты хочешь жить, а оказывается нет.
– Я не нужен себе такой. Потому что никому не нужен.
– Ты говоришь глупости. Хочешь, чтобы я убеждала тебя в обратном, что ты нужен всему белому свету. Просишь жалости. А я не подаю по пятницам. Мне кажется, нужно уметь быть нужным в первую очередь самому себе. Вот и учись. Мне тоже трудно и плохо, но я готова бороться за свою семью, за свой брак, а ты – дезертировал. Предал меня. И еще моей же жалости просишь.
Устало махнула рукой:
– Знаешь, Стас, реши сам: если ты хочешь просто лежать на диване и жалеть себя, катись обратно к маме. Если ты хочешь вернуться к нормальной жизни и остаться со мной, возьми себя в руки, как подобает настоящему мужику. Все так просто!
Стас долго молчит. Потом говорит тихо, едва разжимая губы:
– Я на твоей стороне…
Следствие топчется на месте. Мотив преступления понятен – деньги. Вопрос: случайность или наводка? Квасков склоняется к версии «наводка». А навести мог только кто-то из наших немногочисленных знакомых. Я пристально смотрю на Глебаню, пытаюсь найти в его поведении что-то, что подтвердило бы мои подозрения – это Глеб. И вскоре я нахожу косвенные доказательства своей правоты.
В магазине работает продавщицей Ниночка, с которой мы как-то совершенно неожиданно друг для друга оказались в приятельских отношениях. В обеденный перерыв вместе пьем кофе и сплетничаем, после работы заходим в продуктовый магазин напротив. Как-то Ниночка спросила меня о самочувствии Стаса.
– Без изменения, – ответила я.
– Странно все это, – сказала Ниночка.
– Что «это»?
– Да вот это, – Ниночка разводит руками, показывая на магазин. – Теперь Глеб легко ототрет вас от дел и получит свой бизнес на блюдечке с голубой каемочкой.
– Ты о чем? – настораживаюсь я.
– А разве Стас тебе не рассказывал? Они ведь поссорились с Глебом из-за бизнеса. Глеб хотел увеличить свою долю, Стас отказывался. Прошло несколько недель и – на тебе!
– Это глупо~ Кто же режет курицу, несущую золотые яйца? Мой Стас – это больше половины бизнеса! Он – спец! Кто без него Глеб? Ноль! Дырка от бублика!
– Что ж, твой Стас – единственный во всей Москве? – грустно говорит Ниночка. – На его место у Глеба давно уже есть свой человек. А от Стаса одни проблемы в последнее время.
– Это какие же?
– То, что он в старье разбирается, никто не спорит. А вот деньги он делать совсем не умеет. Берет товар, почти не торгуясь. Называет реальную цену. А мог бы сбивать. Чем дешевле товар, тем больше навар.
– И за это его убить надо?
– Надо было соглашаться на условия Глеба! – Ниночка отчаянно защищает своего начальника.
– Ты соображаешь, что говоришь, а?- я резко сбавляю тон. Перехожу почти на шепот. – Ты только что сказала мне, что Глеб хотел убить Стаса!
– Я этого не говорила, – Ниночка тоже переходит на шепот. – Я только сказала, что Стас путается у нас под ногами. Ему не нужно заниматься бизнесом. Ему нужно сидеть где-нибудь в музее и пыль вытирать с экспонатов.
– Ниночка, ты сама до этого додумалась или Глеб подсказал?
Девочка готова расплакаться:
– Знала бы, что ты так все перевернешь, ничего бы тебе не сказала!
– Это было бы неправильно, – вкрадчиво говорю я. – Промолчала, – стала бы соучастницей преступления.
– Не пугай меня! – слезы все же выступают на ее глазах.
– Ты должна все это рассказать милиции…
– Ничего я не должна.
– Должна.