— Куда там! — усмехнулся Ваюршин — Газетчики уже пятнадцать лет втолковывают, что такие мечты — иждивенчество.
— Чего ждать от газетчиков? — вздохнула Ольга — Матерые бандиты в их писаниях выглядят благодетелями. Они, мол, частный бизнес развивают, деньги на спорт жертвуют, детские площадки строят, рабочие места создают…
— Сейчас такой писанины уже поменьше. — откликнулся Ваюршин — Устрожение, как-никак. Бандитов чаще ругают. Но для них бандит — это тот, кто шапку с лоха снимает в темном переулке. А те, кто комбинаты и заводы растащили — это уже легальные бизнесмены, и выступать против них — это "крайнизм" и "разжигание розни".
— Получается что мы, стражи порядка, крупных бандитов защищаем от мелких? Как начнешь об этом задумываться, грустно на душе становится. Лучше об этом не думать. Ведь выбора у нас все равно нет.
Последняя фраза была ловушкой. Решится ли Ваюршин раскрыть свои подходы к решению проблемы? Уловка сработала.
— Оля, а что если бы он был? — живо откликнулся Владимир — Если бы кто-то начал бороться против настоящих бандитов? Против таких, как местный мафиози Крюк, например?
— Это мы уж видели. — не выдержав неопределенности, Ольга решила раскрыть карты. Она заговорила убежденно, категорично — Помните, разоблачили группу возмездия из наших, "Белую стрелу"? Володя, это ничего не дает. Все равно власть у богачей и чиновников, вы же сколько раз мне рассказывали об этой грязной кухне. А самосуд — это преступление. Нельзя ведь преступать закон.
— Закон… — жестко усмехнулся Ваюршин, и в голосе его зазвенел металл: — Закон пишут те мерзавцы и преступники, что 15 лет назад растащили государственную собственность. Они платят газетчикам и церковникам, финансируют политиков и депутатов. Они, именно они пишут нам законы! А кто и как законы защищает — вы сами знаете. Взгляните на Ильнура Маньякина — вот вам страж "диктатуры закона"!
— Но ведь и вы — страж закона.
— Я… Я исключение. Редкое. Вы даже не представляете, насколько редкое.
"Нет сомнения, он хочет вовлечь меня в какое-то дело." — подумала Ольга — "Но куда он хочет увлечь меня? В очередную патриотически-полицейскую мафию? Или все куда серьезней? В революцию?… Но что ж он так неуверенно? Спросить напрямую? А может, он провокатор? Как мы все отравлены страхом… как я ненавижу этот режим! Все же надо поостеречься".
Всплеснув руками, девушка недоуменно вопросила, играя детскую наивность:
— Так по-вашему, обман и грабеж — суть всей системы, а честные люди в ней исключения?! — и продолжила, будто размышляя вслух — Да, все сходится… Потому и квартплата растет, и на квартиру у нас денег нет, и стариков избивают, и льготы им отменяют… Но что же делать? Неужели оправдан самосуд?
Притворство не обмануло майора — он видел, что реакция Миловидовой чуть наиграна, но принял ее игру:
— А что, есть другие пути? — он склонил голову набок — Может быть, демократическое голосование, или разоблачения в честной печати, или референдум? Все это давно растоптано и запрещено… Я не прав?
— Ну, всем известно, что демократии у нас нет. А все же я считаю, что "Белая стрела" — это тупик. Вы говорите, что в Рабсии сами законы бандитские. Разве это исправишь убийством пары-тройки негодяев?
"Вот сейчас она вполне откровенна" — подумал Ваюршин — "Смотрит прямо в глаза, без напряжения… А как увлечена речью, как горячо говорит. Очевидно, на нее повлияла та история с "Белой стрелой"… Да, вот и разгадка ее прежней нерешительности! Уж не думает ли она, что я пытаюсь вовлечь ее в такую авантюру? А все же признает, что законы у нас бандитские. Нет, пора раскрыть карты."
Резко вскинув голову, Ваюршин провел рукой по коротким волосам, жестко спросил:
— А если удары по мерзавцам станут детонатором, и подымут весь народ против режима?
Долгое молчание воцарилось после этих слов. Вытаращив глаза, Ольга чуть кивнула. Вихрь эмоций и мыслей поднялся в ее душе после этих слов: "Да! Вот оно! Вот единственный шанс! Он, без сомнения, вербует меня именно в Союз Повстанцев. Если он не провокатор. Ну, мы еще поглядим… А как же Данила? Что он скажет? Неужто мы расстанемся? Да, да! Я соглашусь на предложение Ваюршина. Невозможно терпеть свинство, творимое у нас в стране, а второго шанса включиться в борьбу у меня не будет. Значит, Данила навечно для меня потерян… Что ж, я готова на эту жертву. Как грустно и светло на душе…" Она побледнела и твердо произнесла:
— Если весь народ — это уже не самосуд. Это — революция! — и вдруг, остро испугавшись доноса, добавила поспешно, шутливым тоном: — А вы же знаете, что лимит на революции исчерпан.