…Через двадцать минут шофер РСБ лихо тормозил перед зданием Урбоградского университета. Спустя еще десять минут, перед Подлейшиным стоял трепещущий от ужаса Янек… Неловко улыбаясь, ректор сказал Батуронису:
— Господин из РСБ… желает беседовать… С глазу на глаз…
Ректор искательно взглянул на лейтенанта, тот небрежным кивком указал профессору на дверь. Седовласый ученый торопливо и безропотно вышел.
— Ну, здравствуйте, господин Батуронис — лучезарно улыбаясь, начал РСБшник — Позвольте представиться: лейтенант Подлейшин, управление Рабсийской Службы Безопасности по Урбоградской области.
Янека поразил приветливый тон лейтенанта. Работников РСБ все панически боялись и ненавидели. В сознании думающих рядовых рабсиян слово "РСБ" вызывало устойчивую цепь ассоциаций: арест, преследования, пытки, тюрьмы, лагеря, смерть… Тем больше потряс юношу тон лейтенанта: в нем звучала, кажется, искренняя приветливость, уважение, интерес к собеседнику. Улыбка жандарма также не производила впечатления издевательской или наигранной. Будь на месте желторотого Янека вербовщик Зернов, он бы воскликнул: "Вот и я всегда так делаю!". Улыбка, дружелюбие, комплимент, искренний интерес — первые аккорды любой вербовки.
Этого, однако, Янек не знал. На миг ему подумалось, что приветливость лейтенанта — пролог к чему-то невыносимо ужасному, и он увидел в его улыбке высокомерие, превосходство, упоение властью. Янек почувствовал, что в горле у него пересохло, и вымученно улыбнувшись, ответил:
— Здрав-в-вствуйте.
Вышло нехорошо, скомканно и невнятно.
— Что ж, уважаемый Янек… Сейчас мы проедем в Управление, там и побеседуем…
Сидя в автомобиле, бок о бок с Подлейшиным, Янек с удивлением выслушивал его вопросы: ни один из них не касался политики. Более всего это напоминало дружескую болтовню: "как дела?", "как учеба?", "не досаждают ли нерадивые одногруппники?"… Янек недоумевал, отвечал односложно, думая лишь о том, что ему предстоит… Наконец, они подъехали к хмурому дому из грязно-серого мрамора. Восходя по ступеням, Янек зримо представил: тем же путем шли тысячи арестованных и репрессированных прежде людей. Вероятно, они испытывали те же чувства, что и он… Что ж, если и он подымается сейчас по этим щербатым ступеням — это означает государственное признание его значимости, нестандартности, подлинной интеллигентности. В Рабсии так было всегда. Студент внутренне приготовился пострадать за справедливость, как тысячи людей до него. Они поднялись по крутой лестнице на второй этаж (Янек заметил, что над лестницей укреплена видеокамера) — и вошли в кабинет с надписью "Общественная приемная". Кабинет был тесен, скромно обставлен: ореховый стол в виде буквы "Т", жесткие стулья.
— Сейчас придет мой начальник — дружелюбно пояснил лейтенант, поправив светло-серый пиджак. — С ним вы и будете беседовать.
"Начальник!" — нервно подумал Батуронис — "Теперь понятно. От него-то не стоит ожидать дружелюбия. Читал я, читал, об этом приеме — добром и злом следователе… "Доброго" увидел, теперь поглядим на злого…" Вслух же Янек спросил, нервно улыбнувшись:
— Начальник? И, наверное, сердитый?
— Почему сердитый? — рассмеялся лейтенант — Добрый! У нас тут все… добрые…
Дверь открылась, и полковник Шкуродеров вошел в кабинет. Янеку показалось, что тяжеловесная фигура вошедшего окутана мраком. Студент почувствовал удушье. Более всего его поразили мертвые глаза полковника — тот устремил на Янека тяжелый гипнотический взгляд, проникающий в душу, трамбующий мозг, сминающий всякое сопротивление… Однако Янек, бесстрашно встретил этот взгляд, и вдруг обрел невыразимое спокойствие. Со стороны казалось, что эти двое, по разные стороны стола, несопоставимы по внутренней силе. По одну сторону — властный пожилой мужчина, стоящий на вершине пирамиды насилия и подавления, огромного аппарата злодейства и лжи. По другую сторону — хрупкий беззащитный студент. Но впечатление было обманчивым. Янек тоже стоял вершине огромной пирамиды, только другой, не бюрократической, не силовой, не денежной. Его опорой была вся история борьбы человечества за свободу, традиция сопротивления угнетению, в его памяти жили биографии тысяч и тысяч героев, отдавших свои жизни ради борьбы с тиранией, ложью, социальным злом. И с вершины этой пирамиды — исторической и нравственной — полковник увиделся Янеку ничтожно маленьким, с муравья размером. Шкуродеров испытующе глядел на Янека, студент же смотрел поверх него, куда вдаль — он видел в этот момент героическое прошлое, частью которого ему, возможно, предстоит стать — и светлое будущее, ради которого миллионы уже принесли себя в жертву. Своя отдельная позиция, знание истории, глубокая убежденность в своей правоте — единственная и несокрушимая опора в такие минуты.