Харнакин побледнел. Он смог преодолеть ярость, вслушался в смысл речей изменника. Больно было осознавать, что под словами предателя и фашистского пособника были основания — савейская верхушка действительно разлагалась в последние годы. Игорь, обуздывая себя, продолжил слушать военного преступника. А тот продолжал куражиться:
— Тебе этого не понять. Идеи, ради которых ты воюешь, у тебя на родине — уже предмет осмеяния, сейчас над ними смеются сотни, но скоро этих циников станут тысячи. Припав к радиоприемникам, они со слюнками слушают рассказы армариканских дикторов о капиталистическом рае. И скоро уже, скоро ваш красный проект умрет! Ваш Савейский Союз разлетится в прах! Ваше начальство растащит и разворует все по своим карманам, разорвет на куски твою страну, обманув народ мнимой свободой, посулив каждому стать лавочником. Ваши савейские идиоты поначалу и не поймут, что капитал и власть, раздробленные на кусочки, быстро слипаются, попадают в одни беспощадные руки. И все, кто мечтал стать лавочниками — очень скоро сделаются нищими рабами, а править ими будут дети твоих нынешних начальников! Они разрушат систему образования, насадят выгодную им рабославную религию вместо знаний… Осквернят и вашу святыню — мавзолей Ильича Нелина, осквернят и тело его, похоронив этого атеиста по нашему рабославному обряду.
Лицо Харнакина исказилось: кощунства пленного были беспредельны. При всей выдержке, офицер ГРО на миг ощутил ужас. Никем не остановленный, прихвостень фашистов продолжал выплевывать фразы в лицо Харнакину:
— Вместо вашего мавзолея, святыней объявят имперского цесаря Недворая Кровавого — того, что вешал и стрелял ваших дедов! А вослед придут болезни, голод, развал… Начнутся войны между нациями вашего поганого Союза. И он развалится. И в каждом его осколке придет к власти местный Хитлер! Мы победим, красный! И ты склонишься перед нашей победой! Из революционного фанатика ты станешь продажным циником, из интернационалиста — рабсийским шовинистом, из воинствующего атеиста — разносчиком рабославия. Сожжешь то, чему поклонялся — и поклонишься тому, что сжигал! А если не сделаешь этого — то будешь иностранцем в собственной стране. Будешь воевать против своих, ведь все они перейдут на нашу сторону. Будешь воевать против святой рабославной Рабсии! Против нашей Рабсии!
По мере того, как реакционный подонок выплевывал из себя страшные пророчества, Харнакин, ошарашенный его наглостью, шумно дышал, скрипел зубами, то краснел то белел, и на лице его выступила испарина. Наконец, он вскочил, опрокинув бамбуковый стул, и заорал:
— Заткнись, падла! Подонок, трехцветный предатель! Не пори свою бредятину! Ты понял куда ты попал? Я тебе, гад, устрою! На Савейский Союз, на Ильича Нелина замахнулся! Врешь, гад! Ничего у вас не выйдет, бьем вас мы, в хвост и в гриву, вот ты и шипишь из подворотни. Мы победим! Построим наш новый мир! А таких сволочей как ты, я всю жизнь давил и давить буду!
Зрачки Харнакина сузились, вне себя от ярости, он схватил со стола плоскогубцы, и с размаху ударил ими в ненавистную морду фашистского пособника. Черная, реакционная кровь брызнула из носа гада.
Теряя контроль над собой, Харнакин выкрикнул: "Нового Хитлера в вожди захотел? Недворая Кровавого в святые? Ах ты мракобес фашистский! К-к-онтра!" — и, не сдержавшись, вновь ударил подлеца. Будто сама контрреволюция корчилась под рукой офицера ГРО. Пленный мерзавец охнул от боли, падая лицом на стол, но Харнакин, ударом могучего кулака, сбросил реакционного гада на пол.
— Больно, урод? А когда ты савейских солдат убивал саперной лопаткой, не было им больно? Нашим детям желаешь фашистского рабства — им не будет больно? Тварь помойная…
Пленный армариканец, не понимавший рабсийского языка, сидел связанным в углу и наблюдал сцену допроса с невыразимым ужасом. Лицо его побелело, и он был готов рассказать все, что знает. Поймав затравленный взгляд армариканца, Харнакин начал приходить в себя.