— Да, так считал Марел Карс.
— Но что он предлагал вместо этого? — заговорщик Рэд воздел палец к потолку, требуя внимания — Он предлагал рабочим взять власть в свои руки, свергнуть капиталистов. Передать их собственность в распоряжение общества. Не "поделить", конечно. Наоборот, централизовать в руках ассоциации работников. Это все, что он предлагал. Его конструктивная часть, как мы считаем, совершенно недостаточна… Я буду жестко ее критиковать.
В комнате воцарилось недоуменное молчание. Николай Чершевский знал Рэда как убежденного социалиста, уважающего революционные традиции прошлого. И тут вдруг — критика древнего ученого. Что бы это значило? Алексей обратился в слух, а Николай воскликнул:
— Вот не ожидал! Вы же социалист, насколько я понимаю? Почему вдруг вы против предложения Карса?
— Да ведь такая революция не решает ни одной проблемы. Сама по себе.
— Вот как? — развел руками литератор — Смелое заявление!
— Судите сами. Возьмем того же работягу на второй день после этой революции. Был он вынужден приходить на фабрику в один и тот же час, повторять у конвейера рутинные стандартные движения, глушить утомление от этого водкой и религией. Да, он придаток машины, это мучительная, недостойная, ужасная роль для разумного существа. — Рэд вновь воздел палец к потолку — И что? Он после революции будет приходить на работу когда пожелает? Творчески вертеть любые рукоятки вопреки технологии? Заниматься рисованием и поэзией, когда мимо идет лента конвейера? В таком случае, фабрика взлетит на воздух. А не будет фабрики — не будет бытовой техники, лекарств, мебели, автомобилей, компьютеров, электрогенераторов. Города погрузятся во мрак, начнутся эпидемии и человечество откатится вспять. Остановите конвейер — и миллиарды жителей Мезли умрут от голода и болезней.
— Хм… Ну конечно, конвейер объективно нужен. Но ведь рабочий день уменьшится.. — возразил Алексей — Работник уже не будет полдня работать на капиталиста.
— Давайте посмотрим, куда деваются эти полдня. Задайтесь вопросом: сколько минут из этого времени рабочий работает на личное потребление капиталиста? На его автомашины, шмотки, курорты, рестораны, бассейны, дворцы… Ну? — Рэд жестом пригласил собеседников быть активнее в споре. — Если завод огромен, если на нем десятки тысяч рабочих, то доля потребления капиталиста в рабочем дне каждого составляет минут пятнадцать, не больше. Не может капиталист носить сотню костюмов и разъезжать на ста машинах сразу. Чисто физически, его потребности ограничены — а заводы на него работают гигантские.
— Хм… — почесал в затылке Николай — Ну, остальная прибыль идет на поддержание и расширение производства.
— Как вы думаете, после революции надо будет производство расширять и поддерживать? Или деньги, которые на это шли, можно проесть — выплатить в виде зарплаты? А может, вообще не производить прибыль, вдвое уменьшив рабочий день? Тогда пройдет пять лет, и заводы обветшают, рухнут.
— Хм… Да… Работать придется почти столько же… — после долгого молчания протянул Николай — Но все же у рабочего появятся социальные гарантии, ему будет доставаться большая часть национального продукта…
— Угу, угу. — закивал Рэд — Он, как и прежде, придаток машины, подчинен дисциплине. Получает рабочий больше, лечится бесплатно, учит детей бесплатно. Запрещена религия, ведется научное просвещение. Нет безработицы, все трудоустроены.
— Ну вот… В этом и прогресс! — улыбнулся писатель.
— Да. — хитро прищурился Рэд — Но почему вот это — социальная революция? Это что, новый способ производства? Это же игра с нулевой суммой, перераспределение уже созданных на конвейере благ. При сохранности конвейера и всего с ним связанного. Это социальная революция? Нет. Передел собственности, и только. От рутинного труда рабочий не избавлен, от профзаболеваний не избавлен, от природных стихий по-прежнему незащищен. Подчинен фабричной дисциплине на работе, и решениям рабочей ассоциации вне работы. Как был пешкой в чужих руках, так и остался. Ну, построили корове теплый хлев, убили прежнего хозяина. По-прежнему она в положении дойной коровы… Это — революция?