— О, я понимаю. Недавно я писал в краеведческом очерке, что из двадцати тысяч видов наших растений ядовиты лишь четыреста, а сьедобны — около четырех тысяч.
— Верно! Если недоступны охота и рыбная ловля, можно прожить на одних растениях. Крапива, сныть, сурепка, лопух, одуванчик, иван-чай, лебеда, клевер — все это можно есть. Так? А как вкусны поджаренные корни рогоза! Наверняка ты видел на озерах это растение… С коричневыми початками.
— Рогоза? А все его называют камышом.
— Нет, это не камыш. Но корни настоящего камыша тоже съедобны. Как и тростника, и кувшинки. Так? Даже молодые листья липы годятся в пищу…
— Очень интересно… Наверное, и на цветочной клумбе можно чем-то поживиться? — улыбнулся Клигин
— Не сомневайся. Календула, хризантема и вон тот разноцветный портулак — вполне съедобны. Настурция помогает при цинге и анемии. Так? Хотя от цинги лучше всего избавляет отвар из хвойных веток. Двести граммов веток на ведро воды и кипятить полчаса.
— Любая хвоя годится?
— Ель, пихта, сосна. По счастью, сегодня у нас еда получше…Так?
— Отдаю должное твоему искусству — улыбнулся Клигин, и на его бледном лице появились ямочки — Такого изумительного блюда я не пробовал даже в буфете мэрии, когда еще был депутатом….
При последних словах Клигин сдвинул широкие светлые брови, лицо его удлинилось, улыбка пропала. О минувшем депутатстве оставалось только вспоминать. Журналист лишился его давным-давно — после фарсовых «выборов», где была заранее предрешена победа «Единой Рабсии». В сущности, выборов теперь вообще не было — были разнарядки на депутатов, составляемые в органах РСБ.
Видя, что собеседник помрачнел, Дареславец перевел разговор на приятные для Клигина темы — друзья заговорили о достоинствах джаз-оркестра, приехавшего в Урбоград, о сравнительных достоинствах джаза и электроной музыки, о театре. Приятели перекинулись парой слов и о литературе. Дареславец, чиновник и бывший офицер, страстно любил лирику. Стихи заполняли тот духовный вакуум, с которым ему приходилось сталкиваться на службе, в мэрии. Что касается журналиста — он отдавал предпочтение литературе классической.
— Знаешь, — доверительно заметил Клигин — Я сейчас взялся писать повесть. Классические образцы — великолепное подспорье для этого. Не зря говорят: чтобы хорошо писать, надо в первую очередь много читать.
— Повесть? — заинтересованно спросил Дареславец — И о чем же?
— Да как тебе сказать… Нечто автобиографическое.
— Мемуары, так? Воспоминания?
— Ну, не совсем. Через свою жизнь, через призму личного взгляда я хочу дать размышления о жизни, о тех изменениях, что произошли за последние пятнадцать лет. Жаль, что текущая работа оставляет для повести мало времени. Я ведь все отпуска провожу в загородных походах. Ответственно подхожу к работе. Ведь краеведу надо изучить область вдоль и поперек. Но все же, повесть надеюсь завершить года за два.
— Но если ты будешь писать в своей манере, то есть откровенно — ее вряд ли опубликуют… Так?
— О, я пишу «в стол». Для далекого будущего, когда публикация станет возможной. Честно говоря, что мне еще остается? — Клигин вновь помрачнел, сдвинул брови — Когда меня вытеснили из политики, я мечтал отдаться своей подлинной страсти. Публицистике. Но ведь мне и здесь не дали развернуться. Ты же знаешь. Когда Медвежутин подмял прессу, то редактор «Вечернего Урбограда» мягко намекнул, что в моих статьях газета более не нуждается. Ну, что оставалось делать? Перешел я в журнал «Бланка-ривер», занялся краеведением. Красоты природы, факты из истории родного края…
— О, эти репортажи восхищают читателей. В том числе и зарубежных. Ты настоящий мастер. Сразу видно — знаешь, о чем пишешь. Так?
— Так-то оно так… Но я всегда чувствовал неудовлетворенность. Если говорить прямо, мне заткнули рот. Ну, сколько мне сейчас? Сорок два года. А сколько еще осталось? — Клигин отряхнул джинсовый костюм. Молодежный стиль одежды, звонкий голос и стремительная походка делали его моложе своих лет. Однако в больших карих глазах журналиста отражалась старческая мудрость и скорбь. — Я чувствую, что как публицист и политический сатирик мог бы сделать очень многое. Ведь сколько вокруг свинства! Я на все это гляжу иронически. Да что там — трагически! Сердце кровью обливается! И ничего не могу поделать. Я лишен газетной трибуны! Это творческая смерть… Чем дальше, тем больше чувствую себя униженным. Они заткнули мне рот! Но пусть хотя бы потомки узнают о нынешних безобразиях. Через двадцать лет, или хоть через пятьдесят… После моей смерти…