Ответом было тяжелое молчание — ничего утешительного Клигин сказать не мог. Он лишь задумчиво прикрыл глаза.
— Я ведь не для того, чтобы тебя уколоть. Я не злорадствую. — продолжил Дареславец, ободряюще кивнув журналисту, и добавил с азартом спорщика: — Мы и раньше часто это обсуждали. Когда воры растаскивали промышленность, я возмущался. А ты меня утешал: из рынка, из экономической свободы вырастет свобода политическая. Ну и где она? Нет ее, так?
Клигин тяжело вздохнул, выпрямил ладонь и яростно ответил:
— Где уж там… Даже из их выступлений исчезло слово «демократия». Все больше говорят о патриотизме, о стабильности. На окраинах тлеет война, и всех недовольных объявили пособниками врага. В тюрьмах — пыточные условия. Бюрократы творят что хотят. Оставили парочку партий-марионеток. По новым законам, они должны быть верноподданными, большими по численности. Отменили референдумы. Судьи управляются верховником. Все оппозиционные телеканалы и газеты задушены, подчинены Медвежутину. Мне ли этого не знать?
— О, я прекрасно помню твои репортажи для радио «Свободная волна»… Ты ведь поначалу туда устроился, когда погиб Валейцев и закрыли радио «Тантал»? Ты довольно лихо срывал с правителей фальшивые маски. Пока ты работал, им не удавалось втереть очки наивным иностранцам… Как же, помню.
— Да, было дело… «Свободная волна» — радиостанция зарубежная, здесь был только корпункт. Одно время я совмещал работу в газете и на радио. Но и в «Свободной волне» я пробыл недолго, вскоре ее тоже закрыли. Да что там говорить… Везде негласная цензура. Все попытки рядовых людей повлиять на жизнь страны пресекаются на корню. Это уже не граждане, а холопы… Забастовки запрещены, митинги разгоняют. Выступления по телевидению на сто процентов лживы и бессодержательны. Безысходность, отчаяние… Демократия уничтожена.
Дареславец кивнул, соглашаясь. Разговор переходил в нужное ему русло.
— Валентин, я же тебе говорил: свободы будет все меньше. Болтая о свободе, власти сбросили с плеч заботу о нищих слоях. А потом, как я и предсказывал, капитал собрался в руках узкой группки. А где крупный капитал, там и диктатор. Так? Все это было очень легко предвидеть. Рынок ведет к монополизму. Монополии требуют диктатора. Это же прописано во всех старых учебниках. Ты мне возражал, что этот взгляд устарел. Ну, а сейчас ты разве не видишь — все это правда! Так?
Клигин, замявшись, ответил:
— Но ведь раньше было еще хуже. Сейчас есть хотя бы ширма, а пятнадцать лет назад не было и ее. Всем управляла партия. И ты защищал прежний строй, а в нем была уйма отвратительных черт. Да еще как защищал! С пеной у рта! Из-за этого мы ведь ссорились чуть не каждую неделю.
— Признаю свои ошибки… — склонил голову Дареславец — Ты прав, тот строй разложился изнутри. На прошлой неделе ты здесь об этом целую лекцию прочел, а я все вздыхал и кивал. Как ты сейчас киваешь. Но, черт возьми, сколько можно ссылаться на пороки прежнего строя? Сколько можно оправдывать сегодняшнее свинство вчерашним свинством?! А между тем, ты прав — свинства все больше. Ну, сам посуди: обещали создать миллионы собственников, а на деле что? Обесценили сбережения, создали миллионы нищих. Обещали правовое государство, а создали полную бесконтрольность и безнаказанность. Уж я-то знаю, какое у нас воровство. Стоит взглянуть на моих коллег, чиновников! Это же сборище идиотов и негодяев! Какой-то паноптикум!
— Да, я удивляюсь, как ты можешь работать в такой обстановке.
— Приходится. — чиновник пригладил черную бороду — Если уж я решил в молодости сделать хоть что-то полезное для людей, то вынужден цепляться за всякую возможность…
— Неужели ты веришь, что в одиночку сможешь противостоять этим безобразиям? Сам же говоришь, что все это — государственная политика…
— Да как тебе сказать, Валентин…. Конечно, я не верю что один в поле воин. Но оставить эту работу я не могу. — по тону Дареславца было видно, что тема ему неприятна — В причины этого не стану углубляться… Считай, что корни этого в моей психологии. Ведь у каждого есть какие-то комплексы, преодолеть которые очень сложно.
— И у тебя, видимо, комплекс борца-одиночки? — с симпатией улыбнулся Клигин
— По крайней мере, мне лично себя не в чем упрекнуть. Взяток не брал, особняков за рубежом не строил на ворованные деньги. В «Единую Рабсию» тоже не вступил. Так? Отговорился равнодушием к политике. Не раскрывать же им свое отношение к этому режиму… Но сейчас речь-то не обо мне. Речь о том, к чему привели рыночные реформы. Появились миллионы нищих, бездомных и безработных. Нет денег на культуру, науку, образование. А вместо демократии воцарилась диктатура. Так?