Я сама почувствовала на себе это неудобство в области груди, сама тревожно закашляла и испортила дыхание, потому что, если бы Виссариону хоть когда-то было плохо, то я всегда старалась посочувствовать ему самым сильнейшим способом, то есть я ставила себя на его место. Мною было уже решено, что к завтрашнему дню, я обязательно вызову лекаря, которого когда-то мы вызывали сестре. В таком же положении я просидела ещё десять минут, а затем, удостоверившись, что Виса спит, – легонько встала и на носочках пошла к Маше, решив, что буду спать с нею. Но как только нога моя ступила за порог спальни, Виссарион резко повернулся и промямлил: «Н-н-нет, не уходи, прошу тебя, Аннушка…» Я испугалась и тотчас же вернулась к нему, присела и начала поглаживать его болезненное лицо. И смотря на меня своими детскими голубыми глазами, он постепенно засыпал; а сама я решила, что буду спать сидя подле него.
Октября 15.
Проснулась я довольно таки рано, в половину седьмого утра. За ночь Виссарион хоть и не просыпался, но я всё равно спала не совсем спокойно. Думалось мне и о прошлом, и о будущем, а точнее о том, каким оно будет и будет ли вообще, потому что, если болезнь заберёт моего мужа, жизнь лишится смысла и, как свеча, быстро потускнеет. Сначала я направилась к Маше – она спала. Потом, долго не раздумывая, пошла на кухню делать завтрак. Я затопила нашу большую кирпичную печь и поставила на неё казанок – туда я меленько нарубила картофеля, лука и сунула куриного мяса. Через двадцать минут, как только начал появляться лёгкий запах варёной курицы, пришла Машенька.
«Доброе утро, доча! – сказала я. – Сегодня я пойду за врачом для нашего папы». В ответ она тоже пожелала доброго утра, кивнула и снова пошла спать. Она у меня такая соня!
Прошло больше получаса – сварился суп, и я налила его в небольшую тарелку и понесла Виссариону. К моему приходу, Виса уже не спал, но взгляд его был таким же лихорадочным, как и вчера. Я тихонечко подсела к нему, поправила его подушку, одеяло и начала, как маленького ребёнка, кормить его с ложки. Он был доволен. Суп, как видно, получился вкусным. Как только он закончил кушать, я сказала:
– Дорогой мой, сегодня я тебе пойду искать врача. Не переживай, ты обязательно будешь, как раньше, резвым и здоровым.
– Кхе, – шепчет он, – ты оставишь меня одного? А вдруг что-нибудь случится?
– Не переживай, милый, я быстренько. К тому же Машенька дома. Если что понадобится, позовёшь её.
– Машенька… – с какой-то задумчивостью сказал он и, закутавшись в одеяло, перевернулся набок.
Я поцеловала его в лоб, оставила на табурете тарелочку и пошла. Выходя из дому, я дала наставление доченьке следить за Виссарионом и выполнять его просьбы.
На улице было туманно. Туманны были и лица людей, которые попадались мне на пути; туманно было и моё сознание. Я искренне верила, что Виссарион выздоровеет, но в тоже время у меня было большое сомнение… Дома в этот день были почему-то особенно высокие и сплочённые; они будто бы окутали меня и начали свысока с каким-то сожалением и одновременно гневом глядеть в мои глаза. Я прошла один трактир, второй трактир, третий, пятый, седьмой… Потом мне попадались ювелирные магазины, чиновничьи учрежденья, бутики, бутики, аптеки и гостиницы… Наш город был таков, будто бы надо сначала сходить в ювелирный магазин, купить какое-нибудь мужеское кольцо с бриллиантом, зайти в цветочный бутик, взять нарциссы, потом направится в чиновничье учрежденье и договориться с каким-нибудь мелким чиновником по поводу какого-нибудь квартирного вопроса, а затем вместе с чиновником отправится в трактир на обсуждение проблем, а потом поехать в гостиницу на более подробное решение вопроса, а там уже и в аптеку после похмелья. Впрочем, так и было у нас.
Наконец я подошла к госпиталю. Внутри практически не было народу. Я даже подумала, что во всем городе только один мой Виссарион-то и болеет. Ну, вот я пришла к кабинету того самого врача, который лечил мою сестру, и робко постучалась. Мне ответили: «Да, конечно, входите… входите…»
Я вошла. Там действительно сидел наш знакомый доктор Серафим Всеволодович. В белом халате, с большой пышной бородой, в круглых очках с тяжёлой оправой, облысевший и постаревший, он внимательно посмотрел на меня и громко сказал: