– Анна Николаевна! Это же вы! Ох, как я вас сразу- то не узнал. Ну, ничего, хе-хе, богатой будете.
Я слегка ухмыльнулась, подошла ближе и села на стул.
– Ты, Анна, что-то какая-то печальная… Небось, заболел кто-то?
– Да, вы правы, – ответила я. – Муж мой, Виссарион, заболел и, кажется, что чахоткой.
– Чахоткой? – как-то задумчиво сказал он. – Анечка, в наше время, ты же знаешь, это неизлечимо абсолютно… Помнишь, как сестру твою лечили и не вылечили? А как все надеялись и верили в это! Но в итоге медицина оказалась бессильна, потому что в наш забытый Богом город ничего такого иностранного из медикаментов не поступает, а самим что-то изобрести не хватает смелости и опыта.
– Ну, Серафим Всеволодович! – плача начала я. – Есть же способ? У вас вон сколько эликсиров стоит, чего бы не попробовать?
– Я могу дать тебе успокоительное.
– Нет, Серафим Всеволодович. Не меня нужно лечить, а мужа моего. Найдите, прошу вас, способ, лекарство для него!
– Ладно, так уж и быть. Найду я ему лекарство. Только учти, Анечка, что долго придётся искать. У меня лично нет такого эликсира, поэтому надо ехать на склад или в центральный госпиталь.
– А сейчас как быть? – недовольно спросила я.
– Корми его супами, давай траву какую-нибудь – она, вероятно, у вас есть – и, конечно же, необходимо соблюдать покой и постельный режим. Так, я думаю, болезнь не будет быстро распространяться по лёгким. И да, Анечка, держи его только в тепле. Не давай мёрзнуть.
– Спасибо, Серафим Всеволодович, а когда вы посетите его, чтоб понять что да как?
– Вечерком обязательно зайду. Сейчас у меня будут приёмы других пациентов.
– Хорошо, я буду вас ждать. До свиданья!
– До свиданья!..
Я вышла из госпиталя и направилась домой. На улице было всё также туманно, и мысли мои тоже оставались суетливыми и туманными. Серафим Всеволодович хоть попытается найти какой-нибудь эликсир, но меня всё равно мучила мысль, что эликсир может и не помочь. Ведь также было с моей сестрой? Да, именно так.
Внезапно я увидела, как какая-то пухленькая пожилая женщина, в пышном бардовом платье и с чёрным беретом, неуклюже бежала в мою сторону. Она будто бы узнала во мне кого-то, но только я сама не могла понять, кто она. Женщина была всё ближе и ближе, и я узнавала в ней черты матушки Виссариона: добрые голубые глазки, пухлые щёчки и большенький нос, – всё это я запомнила в её внешности, когда мы с ней познакомились.
– Здравствуй, Аннушка! – воскликнула она. – Сколько мы с тобою не виделись!
Да, это точно была матушка Виссариона, Екатерина Андреевна.
– Здравствуйте, здравствуйте, Екатерина Андреевна, – улыбаясь, ответила я, и затем мы обнялись.
– Ну, Аннушка, как ты, как сыночек мой?
– Он… заболел, очень сильно заболел; я подозреваю него чахотку…
– Как чахотку! Не может быть! – удивлённо воскликнула Екатерина Андреевна. – Он же ведь у меня всегда был таким здоровёхоньким и никогда особо-то и не болел, а тут что, Аннушка? Где ж он мог такую заразу подхватить?
– Сама не знаю, – грустно ответила я. – Пойдёмте к нам?
– Конечно, пойдём!
И мы пошли.
По пути Екатерина Андреевна рассказывала, что Виссарион её никогда, ни в детстве, ни в юности, не был повержен на какие-либо заболевания, а если и болел, то всё за два-три дня быстро проходило и долго не возвращалось. Она даже рассказала, как однажды практически вся семья болела: она, отец и дедушка, – а он был силён и здоров, всем помогал вылечиться. Потом Екатерина Андреевна показала, что у неё с собою есть баранки и предложила угостить ими Виссариона. Я согласилась. Мы шли с нею мимо тех же трактиров, аптек, гостиниц и учреждений и неустанно разговаривали и думали, что да как будет с нашим любимым Виссарионом…
Когда мы вошли в квартиру, к нам тотчас же прибежала Машенька.
– Бабушка! – воскликнула она и кинулась ей в объятия.
Машенька всегда любила Екатерину Андреевну за её ласковый нежный голосок, пухлые щёчки, доброе сердце и пирожки, которые никогда не получались у меня, сколько б Екатерина Андреевна не учила меня готовить их.
– Хе-хе, привет, внученька, – ответила она.
Машенька несколько покраснела, попятилась и сказала ей:
– А ты знаешь, что папенька-то наш болен?
– Конечно, голубушка моя, я знаю. Вот и пришла я к нему.
Покамест Машенька общалась с бабушкой, я направилась в комнату Виссариона. Войдя туда, я почувствовала, что нахожусь не в комнате, не в затемнённой каморке, а в каком-то заброшенном морге. И ведь действительно Виссарион лежал на своей кровати как труп: практически не шевелился и ничего не говорил; лишь только, когда я вошла, он что-то меленько буркнул, но я не разобрала его слов, поэтому подошла ближе, села возле него, поцеловала в лоб и сказала: