– Ну, вот, Виссарион, как видишь, я дома. Доктор сказал, что непременно придёт к тебе сегодняшним вечером.
– Это хорошо, – шепчет он. – А вдруг он скажет, что я неизлечим?
Потупив свой взгляд на его холодные ладони, я промолчала, но в душе меня одолевала страшная тревога, и мне даже думалось, что я не выдержу и начну сильно, как из ведра, лить слёзы. Так и вышло… Я медленно обратилась головой к его груди и заплакала, говоря: «Ничего, ничего, Виса, ты обязательно выздоровеешь», и тут как раз в комнату зашли родственники.
– Виса, мальчик мой миленький, – подбежав к нему, промолвила Екатерина Андреевна, – как же ты так заболел?
Я видела, как он обрадовался ей и, казалось, приход родной матери немного утешил эту нескончаемую боль в его теле. Виса даже чуть-чуть приподнялся. И когда он, ранее такой серьёзный, статный мужчина, жалостливо сказал: «Мамочка», я ещё больше заплакала, ибо такое слово мы произносим лишь в тот момент, когда состояние наше настолько плохо и неисправимо, что ничего, кроме как увидеть родную маму и сказать ей «мамочка», не нужно; в эти минуты мы возвращаемся в детство… Меня также удивило то, что сам Виссарион совсем не плакал, хоть и чувствовал какие-то боли. Его взгляд был какой-то добрый-предобрый, но и виднелась также какая-то слабовыраженная печаль.
– Сыночек мой, смотри, – говорит Екатерина Андреевна, – я тебе баранки принесла. Я знаю, тебе, когда ты был маленький, сильно нравились, без конца их, как медвежонок мёд, ел.
Он поблагодарил её, взял одну баранку и начал аппетитно её пожёвывать. Екатерина Андреевна также предложила баранку и Машеньке. Дочь непременно согласилась.
Так мы просидели почти до самого вечера. Обстановка с появлением матушки Виссариона стала более мягкой, приятной и даже уютной. Мы разговаривали, вспоминали что-то из своей жизни, смеялись и говорили друг другу ласковые слова; и Виса в эти часы был как-то особенно весел и разговорчив, казалось, что и болезнь постепенно сходила на нет, но это не так: иногда он жаловался на резкие боли в области живота. И, стало быть, у меня появились сомнения по поводу того, что у него чахотка, а не что-нибудь другое.
Виссарион, кстати, страшно переживал, что там у него на работе. Не потеряли ли его, не решили ли, что он прогуливает, не думают ли теперь там уволить его в школе, ведь он всегда был таким работягой в своей педагогической деятельности и сильно любил каждого из своих учеников: и отличников, и хулиганов, и неаккуратных, и даже таких, кто к его предмету – а он преподаёт географию – относился с большим недовольством, – словом, каким бы ученик не был, Виса всё равно его любил и относился с большим уважением.
– Как же там моя работа, ученики?.. – спрашивал он.
– Тебе нельзя пока, – отвечали мы будто хором. – Ты должен вылечиться.
К вечеру пришёл Серафим Всеволодович.
– Добрый вечер, Виссарион Ильич! – с торжеством сказал он. – Мне ваша благоверная сообщила, что вы больны – давайте смотреть, что там у вас.
Доктор принёс с собой небольшой медицинский чемодан, из которого в боковом кармашке он вытащил длинную алюминиевую палочку.
– Так-с, – обратился доктор к Виссариону, – рот, пожалуйста… Ага, вот так… Гм, горло у вас слегка красноватое.
Теперь он достал из чемодана какой-то прибор с длинной трубкой… кажется, это был стетоскоп.
– Сейчас, Виссарион Ильич, вам нужно встать на ноги, чтоб ваш е сердце и лёгкие послушать.
Висе было весьма тяжело вставать, а когда он поднялся, то сразу же пошатнулся и упал, но доктор его аккуратно поймал; а мы с Екатериной Андреевной придерживали его сзади. Серафим Всеволодович начал слушать.
– Гм, пульс высокий, видимо, вы взволнованы, Виссарион Ильич. Так, дальше… Лёгкие хрипят, но… не так сильно, как бывает при настоящей чахотке. О! Виссарион Ильич, а что с вашим животом? Он какой-то покрасневший и слегка надут.
– Не знаю, не знаю, – отвечал Виса. – Но там-то мне как раз таки и больно, даже очень.
– Сейчас посмотрим… Гм, за всю мою практику я впервые такое вижу и, если я не ошибаюсь, это что- то сильно похоже на vaga renibus, блуждающую почку.
– То есть у него нет чахотки? – спросила Екатерина Андреевна.
– Да, – ответил он, – но в моей практике, как я уже сказал, не было таких случаев – я даже не знаю, как правильно это лечить. И, кстати, общее его состояние: чахлость, кашель, сильное потоотделение, скованность, – возможно, является этакой реакцией организма на вот этот vaga renibus.