56. О постижении тайн мира даосами
О ПОСТИЖЕНИИ ТАЙН МИРА ДАОСАМИ
Когда мироощущение даоса достигает всей глубины проникновения в естество природы, то он сливается с природой и, становясь частичкой целого, может мгновенно постичь все тайны мироздания. Он может ощущать себя одновременно и объектом и субъектом, и более того, в текучести времени он способен сам становиться этим временем. Реальность как бы раскрывается перед ним своей скрытой стороной, и он может находится одновременно в разных измерениях. Мало кто до конца понял притчу о сне Чжуанцзы:
СОН ЧЖУАНЦЗЫ
Однажды Чжуан Чжоу сон сморил, ему приснилось,
Что он вдруг бабочкою стал и весело порхает,
Впервые в жизни душа Чжоу полётом насладилась,
Кругом – цветы одни, и аромат благоухает.
Но вот внезапно он, проснувшись, очень удивился:
Кем стал он, бабочкой иль Чжуаном после пробужденья?
Он видел бабочку, иль сам он бабочке приснился?
Где явь в этом вещей круговороте превращенья?
В этом сне говорится о вездесущности присутствия нашего сознания во всём живом, что нас окружает. Человеческое сознание может проникнуть ни только в сознание другого человека, но и в существо любой вещи, наличествующей в мире. И дело даже не в нашем воображении, а в нашей возможности проникать нашим умом во всё сущее. И началом проникновения в тайны мироздания является «возвращение». Смыслом отшельничества на Востоке считается такое понятие как «гуй» - «возвращение», которое понимал ещё Герман Гессе, когда писал свой роман «Игра в бисер». Это так называемое возвращение в макромир, в ту интенсивную и напряжённую духовность, которая отличала средневековых отшельников, от современного человека, которым удавалось усилием интеллекта создать некое движение ума к забытым ценностям, тем, которые исчезли из памяти человека и канули в Лету. «Возвращение» «гуй» - это чрезвычайно емкое понятие, это - так называемое возвращение к ценностям жизни наших предков, о которой говорил ещё Тао Юаньмин в своём стихе «Возвращение домой, к себе»: «Уйду я отсюда домой, домой. Ведь зарастут бурьяном там поля и огороды. Ну как же мне домой не вернуться. Коль скоро сам я душу превратил в служанку тела, зачем терзаться и всё время горевать? Ведь я прозрел и понял, что не стоит упрёком донимать себя за прошлые грехи, и знаю хорошо, что можно нагонять всё то, что будет впредь. Я вижу ясно, что дорога заблуждений зашла ещё недалеко, и, наконец прозрел, что я сегодня прав и был неправ вчера». На этом пути возвращения человек вначале испытывает чувство стыда от того, что его мучительное недовольство происходящим и фальшь людских отношений делают его похожим на окружающих, и, желая вырваться из этой обыденности, он мечтает о возвращении домой, к своим личным ценностям, к своей природе. Ван Канцзюй в стихах «Песни моим думам возвращения» тоже сожалеет: «Взгляну на дорогу домой, исчезающую вдали; посмотрю на речной поток, убегающий от меня всё дальше; думаю о том, чтобы отправиться в путь, и не найду начала дороги; захочу пересечь поток, и не найду моста». Этот стыд и желание вырваться из тесного мирка на простор наглядно выразил отшельник Се Линъюнь: «Одинокий дракон затаился в пучине морской, но летящего лебедя крики повсюду слышны, я стыжусь перед ним, перед дерзкой его высотой, и дракона стыжусь, сокровенной его глубины…» Этот праведный стыд человека приводит его к стремлению избавиться от сомнений, мешающих восхождению к Истине. Так «возвращение» к первоначалам начинается со стыда и сомнения, и кончается обретением Недеяния, которое можно получить, только став отшельником, отдалившись от мира. Человек в отшельничестве находит свой путь и определяет свои цели. Но, поставив перед собой цели, человеку необходимо ещё их осуществить. А это не просто. О том, как поражать цели, Лецзы говорит следующее: