УКРЕПЛЕНЬЕ ДУХА
Чжили, учащийся, и Хуацзе, его учитель,
Любители истории и утвари старинной,
Осматривали холм с названием Мёртвых Обитель,
Где Жёлтый Предок покоился в местности пустынной.
Чжили увидел опухоль у Хуазцы на локте,
Задумался тот с удивленьем, будто испугался,
- «Её страшитесь вы»? – спросил, потрогав её ногтем,
- «Нет, - тот ответил, - ничего я в жизни не боялся.
Ведь жизнь одолжена нам всем, я это понимаю,
Мы взяли её в долг, вот и живём, забот не зная,
Живущие все – прах. Жизнь, смерть – как день и ночь, сменяя
Друг друга, чередой идут у нас, я это знаю.
Того с тобой мы видим, кто прошёл чрез измененья,
Поэтому зачем чего-то в жизни нам страшиться?
К чему же раньше времени впадать мне в огорченья,
Когда настанет время, то готов я измениться».
Спокойствие и невозмутимость рождались в душе даоса потому, что он постоянно обозревал весь мир, и вся Вселенная находилась в его сердце. Он не мог в ней затеряться, также, как и она не могла затеряться в нём. Даосы вскрывали в себе новые ресурсы творческой интуиции, и их внутренние чувство несло в себе всегда космическую, вселенскую окраску, и отличалось от чувств, возникающих в ситуации обыденной жизни. Лишь человек, обладающий особой тонкой душевной организацией, был способен испытывать такие чувства. Поэтому жизнь и творчество даосов способствовали воспитанию этой чуткости в людях, пробуждали в них способности обострённо воспринимать мир. И это позволяло людям посмотреть на мир совсем другим взглядом. Но не всем обычным людям такой новый взгляд на вещи идёт на пользу, так как новые открытия могут взорвать их внутренний мир, поэтому не каждый человек подготовлен к восприятию истинных знаний. Широко известны такие мысли Чжуанцзы, которые он высказал в своей притче «Колодец и море».
КОЛОДЕЦ И МОРЕ
Царевич Моу услышал Гунсунь Луна сожаленья:
- «Я изучаю с юности царей путь легендарных,
И вывел истины и лжи законы утвержденья.
Я понял поведенье послушных и своенравных.
Объединяя тождество и разницу в ученье,
Смог отделить я от «белизны» «твёрдость» в пониманье,
И утомился, постигая сотен школ воззренья,
Усвоив тысячи способов на других влиянья.
Освоив мастерство ораторов и красноречья,
Пришёл я к высшей проницательности в достиженье.
Но вот я удивился, Чжуанцзы услышав речи,
Они не ясны, вызывают у меня сомненья.
Не знаю, в чём отстал я, в красноречье или в знаньях,
Рта не открою до тех пор, пока я не узнаю,
В чём кроется секрет его, где – корень пониманья?
Скажите мне, царевич, что же я не понимаю»?
На стол, вздохнув, царевич Моу тут облокотился,
Задумался и помолчал, мыслям своим внимая,
И, устремив свой взор в окно, не небеса воззрился,
Стал говорить, едва улыбку на устах скрывая:
- «Как-то Лягушка Черепаху в гости пригласила,
Она зазвать в гости Черепаху давно желала,
Её жильё дном обмелевшего колодца было,
А Черепаха же в Восточном море обитала.
- «Зайди ко мне, посмотришь, как я жизнью наслаждаюсь, -
Она сказала, - звёзды как со дна обозреваю,
И как, по стенам прыгая, наверх я поднимаюсь,
На выбоинах всех, где кирпич выпал, отдыхаю.
Зайду я в воду, а вода подмышками струится,
До подбородка, в иле я по голень погружаюсь,
Со мной не смогут даже головастики сравниться,
Я с наслажденье целой лужей там распоряжаюсь».
Лягушка гостье в колодце радушье оказала,
Та ногу подняла, колено сразу же завязло,
Топчась в грязи, пятясь назад, о море рассказала,
Лягушку сказанное Черепахой испугало.
- «Оно велико так, что его дали не измерить,
А глубина - что якорь стометровый не достанет,
Его размеры может вряд ли кто-либо промерить,
Хоть сто лет засухи, ниже вод уровень не станет.
Наличествует в нём разнообразье вод движенья,
И сколько бы в него вливалось или выливалось,
Оно же, не меняясь, таким всегда и оставалось.
Вот в нём-то жизнь у нас есть истинное наслажденье».
Лягушке не уподобляешься ли ты со знаньем,
В своём стремленье повсюду казаться острословом,
Не в состоянье речь его понять своим сознаньем,
В которой суть представлена в тончайшем свете новом.
Достаточны ли твои знанья для его познанья?
Посильно ль в его ученье твоё проникновенье?
Комар не сможет снести гору, имея желанье,
Паук не перегонит реку, имея стремленье.
Чжуанцзы без севера и юга, к небесам взмывая,
Способен странствовать в пространстве всём необозримом,
Своей душой в эфир весь изначальный проникая,
Он, погружаясь, живёт в Хаосе неизмеримом.
Желая одолеть его ученье, ты трепещешь,
И жаждешь знаньем отточить своё же красноречье,
Ты смотришь в трубочку на знанья, хотя знаньем блещешь,
Как шилом целишься ты в землю, произнося речи.
Не слышал, как гимнасты проходили подготовку
Из Шоулина в Хандане, и только утомились,
В своём искусстве вдруг утратив прежнюю сноровку,
Домой ползком же, все потратив силы, возвратились.
Ученье если Чжуанцзы сейчас ты не оставишь,
То прежнее своё искусство всё умом забудешь,
А, потеряв же ремесло, никем уже не станешь,
И в жизни в сторону из стороны метаться будешь».
Гунсунь стремительно, услышав это, удалился,
И не пытался больше исправлять мировоззренье,
В своём ученье мелком он спокойно утвердился,
Поняв, в колодце море может сделать наводненье.
Ещё одна притча Чжуанцзы говорит о том, что не каждый человек способен встать на путь совершенствования своего Дао. Даже такой знаменитый мудрец как Конфуций, не смог утвердиться на этом пути.